Елена Токарева 
Иероглиф

Текст предоставлен издательством «АСТ» http://www.litres.ru
«Иероглиф»: АСТ, Астрель; Москва; 2009
ISBN 978-5-17-060162-2, 978-5-271-24231-1
Аннотация

В новом романе Елены Токаревой пересекаются все современные русские драмы и трагедии. В центре повествования – судьба молодого поколения русской элиты, родители которых теряют свое положение. Детям предстоит все начать сначала. Главных героев двое: девушка и юноша. Роман и Юлия. Когда они встречаются – им по пятнадцать лет. Второй раз судьба их сводит, когда им по двадцать три. Восемь лет из жизни страны. Обоим пришлось многое пережить. А главное – они вошли в другую действительность. Судьба России слишком тесно переплелась с судьбой Китая. Кто окажется наверху? Говорят, что, соприкасаясь, народы дают друг другу все, но усваивается только худшее.
«Иероглиф» написан в жанре фантастического реализма. Это антиутопия. Все лица – очень узнаваемы, а все события, наоборот, – неожиданны. Они синтезированы из белка и энергии, которые писатель уловил в диалоге с высшим существом.

Елена Токарева
Иероглиф

Книга первая
Про новый порядок

Новый порядок наступил внезапно. Был понедельник, и люди шли на работу, как всегда. А все уже было другое. Те, кто были главными вчера – умерли. Остались только их дети. Кто-то успел передать своим секрет выживания. Но многие из детей прежней элиты оказались выброшенными на оживленную улицу жизни, как простые горожане. И они спешили на работу, как все. И за душой у них не было ничего, кроме злобы и недоумения.
И только единицы из них сами искали путь к вершинам, которые по-прежнему сияют, но уже для других…

Часть первая
Обретение реальности

1. Мы – транзитные пассажиры

«Я – бесприданница нового поколения. Про таких говорят: она может унести на себе все, что имеет».

Пробуждение произошло посредством мужчины, который сидел у иллюминатора. Мужчина начал сильно ворочаться в своем кресле, скрипеть и толкать меня толстыми руками. Я проснулась.
Самолет совершал последний круг над Городом перед посадкой. Внизу четыре раза перевернулась, сверкнув глазами, гигантская тарелка. Самолет резко заходил на посадочную полосу прямо со стороны залива. Я не узнавала своего Города. Да и аэропорт был как будто другой.
Вот «Боинг» коснулся посадочной полосы. Все захлопали в ладоши. Мужчина, который меня толкал, заторопился к выходу, встал и, шумно открыв верхний ящик для ручной клади, вывалил мне на голову целый мешок ширпотреба. По-видимому, он собрал эту дрянь в гостиницах, в которых проживал. Обычно в ванных комнатах отелей ставят пузырьки с шампунем и лосьоном. Русским бывает жалко оставлять все это добро уборщицам. По лицу моему струился шампунь, а на волосах налипло что-то вроде сливочного масла. Мужик виновато смотрел на меня и хлопал белыми ресницами. Совершеннейший клоун.
– Простите меня, девушка, ой, простите, это так внезапно случилось… – бормотал он. И, сложив на груди коротенькие ручки, поросшие рыжими волосиками, предложил: – Если вас никто не встречает, я могу вас подвезти. У меня «Мерседес»…

Возможно, автомобиль этого клоуна был моим шансом быстро добраться до Города. Я шла к паспортному контролю стремительно. Мужик семенил сзади, по-моему, он уже не испытывал чувства вины передо мной. Жалел, наверное, что предложил подвезти, когда, идя сзади, обнаружил, что я хромаю.
Так и есть: никто не встречал меня с табличкой «добро пожаловать!» и казенно-приветливым лицом. Сосед, который облил меня шампунем, все еще терся поблизости и даже вынул из кармана клетчатый носовой платок, которым пытался стереть следы нападения.
Я хотела уже последовать к его машине, как вдруг в толпе увидела знакомое лицо. Это был Сципион, бывший папин охранник. Он ястребом зыркнул на моего обидчика, и тот, мне показалось, вздрогнул и коротко поклонился.
Сципион быстро повел меня прочь, не сказав ни слова. Мы вышли на воздух. Вокруг, сколько хватало глаз, кипела гигантская стройка. Громко орало радио. Незнакомая страна не спала. Всюду был разлит яркий свет, словно на Елисейских Полях. Ездили вагонетки с оранжевыми людьми, комбинезоны их светились. Стояла ночь.
– Проходите, не задерживайтесь. Не смотрите по сторонам! – командовал человек в мегафон.
– Что это? Почему не смотреть по сторонам? – спросила я Сципиона.
– Это чужой аэропорт. Мы – транзитные пассажиры.
– Что значит «чужой аэропорт»? Мы же в своем городе! – обомлела я.
– Ты давно здесь не была. Здесь многое изменилось.
Мы сели в большой черный джип, похожий на похоронный автобус, и поехали в Город.
На выезде из аэропорта тоже стоял человек, похожий на пограничника, и делал круговое движение полосатой палкой, давая понять, что задерживаться не следует.

…Я выгляжу на четырнадцать, хотя мне исполнилось восемнадцать. У меня правая толчковая нога чуть короче левой. Правая рука пока еще не разгибается в локтевом суставе. Волосы очень короткие, еще не отросли. Под волосами скрыт шрам от операции. Если пощупать мою голову, его можно найти. Это напоминание о том, что жизнь не вечна, и я – тоже из породы смертных. Контуженная на всю голову.
Я одна. Мои родители остались в Париже.
Впереди – несусветная свобода. Нехорошие люди. Позади – большая любовь. В сумке – несколько тысяч долларов. Вот так это все и началось.
Нет, мой отец не был белым офицером. Мы не теряли в Революцию родовое поместье и деревеньку на берегу Днепра в Малороссии. Ничего этого у нас просто никогда не было. Я – бесприданница нового поколения. Про таких говорят: она может унести на себе все, что имеет. Случаются в наше время такие: ездят на BMW, а живут на съемной квартире. Действительно, все на мне: драгоценности, одежда, обувь и дорогое белье. Я могу сесть в самолет и раствориться в дымке. От меня не останется никакого следа. У меня нет детей. Нет акций предприятий. Нет недвижимости.
Я – фантом.

Сципион выгрузил меня около свеженького дома, желтого, с белыми колоннами и пилястрами. Это был торт, посыпанной сахарной пудрой.
– Поживешь тут, – сказал Сципион. – Тут безопасно. Круглосуточная охрана. Напротив, вон, через мостик, открыли новую пирожковую, в газетах пишут, лучшую в Европе. Будешь ходить туда завтракать. Думаю, что обзорный тур ты совершишь сама, без меня. Все-таки ты тут родилась и еще не все забыла. Сейчас я занесу твои чемоданы и выдам тебе первую зарплату. Прошу учесть, что в промежутках между зарплатами ты денег получать не будешь. Крутись как знаешь…
Мы вошли в здание. Вестибюль был отделан бордовым мрамором и полы отражали люстры.
В этой гостинице с апартаментами селились богатые приезжие из сырьевых регионов. Мужчины с кожаными папками под мышками попадались нам навстречу. У гостиницы их круглосуточно ожидали черные «мерсы». А по вечерам в холле их караулили яркие девушки с красными губами и такими же ногтями. Как раз была ночь – их время.
Сципион занес чемоданы в лифт, и мы поднялись на третий этаж. Окна моей двухкомнатной квартирки выходили на двор, уставленный кадками с сиренью, кипарисами и другими деревцами. Тускло горели фонари.
Сципион сказал мне: «Извини, задерживаться не могу. Должен домой. Звони. Отчитывайся о каждом шаге». И ушел.
После его ухода я приняла душ и прислушалась к голосам за стеной. Их не было. Обитатели апартаментов благоразумно спали. Завтра – на работу. Европа.
Я легла в кровать. Закрыла глаза. Из темноты вывернулась светящаяся тарелка, на которую мы садились. Какой-такой чужой город мы пересекли? Бред. Надо аккуратно узнать, что тут случилось без меня.
Утром, выходя в город позавтракать, я увидела на дверях моего приюта свежее объявление:

Настоящим мужчинам! 
Симпатичная женщина, 31 год, познакомлюсь с умным, образованным мужчиной от 35 до 43 лет. Если вы цените ум и домашний уют, мы найдем общий язык. Если у вас ребенок, я буду только рада стать ему мамой. Пишите, я жду! 
Здесь мои секс-фото. 
Наташа. 

Вслед за мной из гостиницы вышел швейцар с мокрой тряпкой и ножом и соскреб объявление.

2. Про то, как плохо без присмотра…

«Так себя чувствует бомж на вокзале. В уголке около туалета, в густой лиловой тени я, как и он, сливаюсь со стеной».

Меня списали на берег с роскошного корабля. Там бывали балы. Мимо проплывали красивые виды. И вот я временно прописана на служебной площади. Потому что наша квартира в самом центре Города, напротив Дворца, опечатана и арестована. Даже Сципион (вот уж не хотела бы такую родню!) меня не балует вниманием. Эта современная модификация няни с пистолетом за поясом возникает рядом лишь иногда. Но лучше бы он не возникал. Это не слишком приятный человек. Он не старается врачевать приятными словами мои душевные раны. Гнусный солдафон. Говорит он всегда загадками и злоупотребляет насмешками. И я оказалась у него в подчинении. Хотя в классическом варианте все должно быть наоборот. Наверное, я не заслужила проворную няню на посылках. «Ах, деточка, упала ты на лобик, а вырастешь – на спинку будешь падать…» Я заслужила тюремщика-лайт. Он не следит за мной каждую минуту, как стоокий дракон, но ограничивает меня в деньгах. И в результате я связана по рукам и ногам.
Никто из старых друзей мною тоже не интересовался. Никто и не знал о моем возвращении. Сама я никому не звоню. Депрессия. Покончить с собой, что ли? Выпить яду? И тогда обо мне услышат все, или хотя бы вспомнит мама. А сейчас ни мамы, ни папы. Ни друга. Только надзиратель. Смешно. А если у меня заболит живот или случится маточное кровотечение – кому я пожалуюсь? Сципиону?
А раньше, когда представляла возвращение, думала: возникну перед старыми знакомыми в романтическом облаке духов, в шелках и шляпках с перьями. Репетировала позы перед зеркалом.
Все мои друзья детства уже окончили школу и, наверное, поступили в какие-нибудь третьестепенные вузы. И только я оказалась на обочине жизни со своим хорошим французским, расслабленными парижскими манерами и двумя-тремя изысканными платьями, которые некуда надеть. И на фоне этого мне предстояло поступить хотя бы в девятый класс. Но выяснилось, что я ничего не знаю из того, что знают русские дети, окончившие хорошие школы. Например, я не знаю математики. А из физики помню только господина с кудрями, который изобрел маятник Гюйгенса. Из химии помню формулу воды. Из биологии знаю, что глисты – это кольчатые черви. Зато я нюхаю и слышу хорошо. То есть скачу на лошади. Без промаха стреляю из лука. Вернее будет сказать, что раньше скакала, стреляла без промаха, пока не сломала руку в трех местах. Я могу приготовить фондю на открытом огне. И знаю, как завязывать бант на шее, чтобы он выглядел свежим, а не поникшим, как уши спаниеля. Я быстро набираю на компьютере любой текст латинскими буквами. И хорошо ругаюсь матом.
…Договорившись с учителями, что начну заниматься через неделю, я сорвалась в воображаемый «город моего детства».
Выходя из своей гостиницы, я увидела на стене очередное объявление:

Меня зовут Настя, я проститутка из Киева. С удовольствием расслаблю Вас после тяжёлого рабочего дня, скрашу досуг в выходные. Я предлагаю следующие интимные услуги: классика, оральный, лесбос, массаж, эскорт-услуги, игрушки, страпон, куннилингус. Мои реальные фото смотрите здесь http://www.kiev-x.com/girls/#174 и здесь http://www.intim-club.com/girls/#32 Для ваших друзей всегда найду подружек. Территориально я нахожусь в центре Киева, на Печёрске. У меня уютные апартаменты в элитном доме. I speak English. Удачного вам дня! 

Вслед за мной вышел охранник и, прочитав объявление, соскреб его.
– А почему вы соскребаете объявление? – спросила я охранника.
– Зачем нам ихние хохляцкие кадры? У нас тут своих полно, – ответил он равнодушно.
Повинуясь внутреннему голосу, я пошла на квартиру родителей. Хоть на окна посмотреть. Идти было недалеко: всего два-три квартала. Очень хотелось войти туда, откуда я вывалилась в большой мир.
Но не тут-то было. В подъезде посадили строгую бабку-консъержку, которая меня полчаса недоверчиво расспрашивала, кто я есть. Требовала предъявить паспорт и грозилась вызвать милицию. Она довела меня до припадка злобы, я орала, что выведу ее на чистую воду. И, услышав мой рык, бабка молча сдвинула очки на лоб и отступила. Я быстро поковыляла наверх пешком и все боялась, что бабка вызовет милицию. Но она не вызвала…
Квартира была опечатана. Иными словами, она была вся заклеена белыми бумажками с печатями.
– Пошли все к черту! – сказала я и длинным ногтем прорезала белые бумажки. Затем я вскрыла квартиру своим ключом.
Квартира встретила меня сыростью и тяжелым духом старого жилья. А еще – бросилась в глаза неумелая роскошь начала 90-х. Маленькие тесные комнатки, заставленные антикварной мебелью, которую так любила моя мама, были чудовищно захламлены. На стенах мать всюду развесила картины со сценами охоты на крупных хищников. Кругом были жертвы охоты: кровь, мышцы, голое мужское тело с хорошо прорисованными бицепсами.
По углам мама расставила старинные китайские вазы на хрупких неустойчивых столиках. В спальне родителей я нашла фотографию: папа – в своем знаменитом клетчатом пиджаке, мама – в позолоченной чалме и между ними – я, в розовом платьице и детской шляпке, завязанной ленточкой под подбородком. Я прижала эту фотографию к груди и заплакала. Прошлое счастье доставило мне нереальную боль. Силы покинули меня, и я, ломая ногти о ретро-телефон с тугим инкрустированным диском, набрала Машку. В старые времена это была моя единственная подруга.
Маша, услышав в трубке мой голос, зарыдала. Мы вместе ревели минут пять.
Вслед за этим Машка примчалась ко мне быстрее «скорой помощи». Легкой тенью пронеслась она над головой стражницы подъезда и оказалась в нашей желтой гостиной.
Увидев меня, Маша остановилась пораженная моей худобой и, наверное, уродством. Машка превратилась в очаровательную маленькую статуэтку, с пышными черными волосами и тонкими чертами лица. Она щебетала не переставая, потому что за три года новостей скопилось как за всю жизнь. Она поступила в наш театральный институт. Папа у нее там работает преподавателем дикции. «Фикции», – как передразнила его Машка.
Всю ночь мы с Машкой болтали, лежа рядом на широкой родительской постели, восстанавливая в памяти все, что было. Во вторую ночь она рассказывала мне, что произошло за эти три года с нашими школьными друзьями.
– В общем, твой Роман отправился по стопам своего папаши. А куда он мог еще пойти? После девятого класса он, как настоящий пролетарий, из школы ушел в автомеханический техникум. А сейчас уехал поступать в военное училище. Училище где-то в Сибири. То ли в Иркутской области, то ли в Красноярске. Или нет, во Владивостоке. Если он не поступит, его заберут в армию, потому что ему уже исполнилось восемнадцать. Ну, армия для него – это не страшно. Мне кажется, морально он готов ко всему, даже к смерти.
Сердце у меня упало. Наверное, где-то в глубине души я надеялась на вечную любовь. Или хотя бы на письмецо в конверте, которое Маша вынет из пахнущей духами замшевой сумочки. Но ничего. Ничего. Та легкость, с которой меня забыл Роман, царапнула меня по-живому.
– Чем ты будешь заниматься? – спросила меня Машка.
– Проституцией.
Машка остолбенела и уставилась на меня во все глаза. Я видела, что мысленно она оценивает мои шансы. Потом, очевидно, оценив их как очень низкие, она сказала:
– Ты шутишь?
– Конечно, шучу. Хотя не очень сильно. Думаю, это наиболее перспективное направление на сегодняшний день для девушки без денег. Но я не встречаю ни у кого поддержки на этом пути. Мне сказали, что я зачем-то должна учить китайский язык. В двадцать первом веке на земле останется одна супердержава – это Китай. И все мы должны учить китайский язык. Даже проститутки должны учить китайский. Потому что скоро все клиенты будут китайцы. Китайский язык необходим для карьеры. И чтобы тренировать память. У меня, видишь ли, случаются провалы. Посмотри, какой шрам? – Я взяла ее руку и провела по своей новой голове. Моя рука ощутила, как дрогнула ее рука. Машка испугалась.
– Не бойся. Это в прошлом, – сказала я. – Просто у меня бывают приступы. Мне кажется, что я грежу будущим. Причем в объемных картинах. Как в стереоскопическом кино. А иногда вижу и прошлое. Но как-то странно вижу. То, чего я не знала, о чем не догадывалась. Например, сегодня ночью мне приснилась мерзкая статья про папу из какой-то газеты. Я считывала ее крупные буквы и заголовок «Жыду – жыд!». Как ты думаешь, Маша, была когда-нибудь напечатана такая статья про моего отца?
– Откуда я знаю, Юля? Какое нам дело? Мы же с тобой женщины. «Княгиня Вера не читала газет, они ей пачкали руки…»
Я заметила, что Маша не поверила ни одному моему слову. Должно быть, в детстве я была отменной врушкой, и у людей, которые меня издавна знали, остался этот осадок. Маша же не знала про тот несчастный случай, который все изменил. Мы же не виделись три года.
– Юлия, скажи честно, ты готовишься поступать в театральный? Я уловила твой эпатажный стиль. Признайся, в театральный? Я постараюсь помочь тебе советом. А если ты выучила наизусть какую-то статью – ты сможешь учить и роли.
– Да нет же, Маш, это мне все приснилось!
– Ну, ладно, – осадила меня Маша. – Когда захочешь, расскажешь мне все.
– А куда пойдем обедать? В Отель-палас? – спросила я.
– Там слишком дорого. Там рюмка водки стоит пять долларов.
– Ты водку, что ли, пьешь?
– Скорее нет, – смутилась Маша, – просто я там подрабатывала на симпозиуме эскорт-девушкой и знаю тамошние расценки. Давай лучше пойдем… в «Доброго повара». Там недорого и уютно.
– Ты там бываешь?
– Нет, но это кафе у нас целыми днями рекламируют по радио. Все-таки не зря же, наверное?
Мы вышли в Город. Видно было, что Город сравнительно недавно пережил серьезные политические баталии. Нет-нет да на стенах, на рекламных тумбах попадались обрывки листовок и пожелтевшие лозунги. На стене одного дома на уровне третьего этажа, под самой крышей крупно красной краской было намалевано: «Сливка – ты жыд!»
Сливка – это фамилия моего отца.
– Бред какой-то, – сказала я. – Я и не знала, что мы евреи.
– Не бери в голову. Это у нас нацисты веселятся.

…Кафе «Добрый повар» располагалось в переулке, рядом с Императорским проспектом в старом доме. А рядом красовалась огромная вывеска: «Салон счастья „Светлячок“». Я бы точно подумала, что это салон-парикмахерская, если бы на вывеске не обнаружила портрет… свой портрет. Мой собственный портрет, но с длинными волосами, с улыбкой до ушей, а на моих неровных зубах отчетливо была видна проволока, какой исправляют прикус, брекет-система. Это было как раз то, чего не сделали для меня мои родители, занятые борьбой за демократию. У меня так и остался неправильный прикус и кривые зубы.
– Ты посмотри, Маруся, что это? Это ведь я?
– Не может быть. Наверное, это просто похожая девчонка. Тебя ведь не отличишь от других, – авторитетно сказала Маша. И тут же испугалась, что я обижусь, – и это очень хорошо для карьеры в кино и на телевидении. Типичное лицо – это залог успеха. На экзаменах в театральный на первом же туре отсеяли всех, кто имел характерную запоминающуюся внешность. Такую девчонку, грузинскую княжну, завалили. Посоветовали ей ехать поступать в Тбилиси. Там, сказали, она будет как все, а тут ее остается только в этнических картинах снимать, про царицу Тамару… Сказали, что разнарядка на грузинскую внешность в этом году не пришла из министерства. В общем, брали среднерусскую внешность, очень хорошо шли морды с веснушками, у кого коса-краса, толстые девки нарасхват были и рыжие ребята. На курсе нет ни одного красавца – просто не на ком глаз остановить. Все парни маленькие и кривоногие. А меня взяли на травести. Разнарядка была, и взяли.
…Прежде чем посетить кафе, мы зашли в «Салон счастья „Светлячок“».
– Вам что, девочки, прикус исправить или погадать на женихов? – приветливо спросила администратор, дама средних лет в кисейном платье, через которое просвечивали полные ляжки. На меня она не обратила никакого внимания, не сличила меня с портретом на вывеске. Наверное, Машка была права: то была наша типичная современница.
– А у вас гадальный салон? – спросила бойкая Маша.
– У нас любые услуги, которые помогают человеку улучшить свою судьбу. Мы можем изменить имидж в лучшую сторону, найти ваш стиль, исправить недостатки внешности и, наконец, погадать…
– Кто это у вас на вывеске? – задала Маша каверзный вопрос, глядя в глаза администратору.
– Это… это, в общем, дочка нашего бывшего мэра города… демократа. Мы эту вывеску в прошлом году повесили, когда еще было актуально. Но сейчас заменим ее на дочку нынешнего мэра. Последний день висит.
– А она вам разрешила? – строго спросила Маша.
– Кто? Дочка прежнего мэра? Так ее уже давно нет в стране. Они ведь сразу, как власть получают, отправляют своих детей за границу, и они больше в Россию не возвращаются. Он и сам уехал. Бежал. Так что по рукам нам никто дать не может. А личико такое… типичное. И зубы кривые.
– Где вы взяли эту фотографию?
– Понятия не имею, где взяли. Вспомнила! Она сама нам продала свою фотографию. Она сказала: «Я дочь бывшего мэра».
– Так и сказала? – спросила я.
– Да. Она так сказала.
Женщина пожала плечами. Мол, а что особенного?
Я оглянулась на Машку – ей тоже не понравилась эта история. И мне не понравилась эта история. Была она с душком. С одной стороны, я поняла, что папу в Городе ненавидят и обзывают «дерьмократом» и «жыдом». С другой – кто-то зарабатывает на мне деньги. Кто-то ходит по городу и представляется мною…
– Нам погадать, – решительно заявила Маша. – На кофейной гуще.
– Записываю вас на послезавтра. Сегодня нет специалиста по гуще.
– А завтра нельзя?
– Ни завтра, ни сегодня никак. На гуще гадает сама мадам. А на карты все места заняты. Время тревожное, все хотят знать будущее. От клиентов нет отбоя. Вносите задаток?
Я достала из сумочки десять долларов. Приемщица поморщилась: много даете. Рубль упал, и сумма в десять долларов казалась ей явно преувеличенной.
– Ну, вот вам два флайера, пообедайте в нашем кафе «Добрый повар», – предложила администратор. – Кто от нас – тем кофе бесплатно.
– Вот развернулись за твоей могучей спиной! – выдала Маша, едва мы вышли на улицу. – Чувствуется, что эта Света оказалась хорошим продюсером…
– А ты уверена, что эта мадам – та самая Света?
– У меня нет ни малейшего сомнения, – заявила Маша.
Мы с ней чудесно пообедали. И все говорили, говорили, будто купались в светлой воде.

3. Про эпоху Большого слова…

«Новый порядок наступил внезапно. Был понедельник, и люди шли на работу, как всегда. А все уже было другое…»

Что же произошло с нами и почему так резко и вдруг? Про то, что папа проиграл, я узнала из теленовостей, находясь еще в Париже. А про то, «как» он проиграл и «почему» – я не узнала. Когда меня отправили в изгнание, я еще была подростком. Мозгом я мало что понимала. Можно сказать, почти ничего. Но я умела чувствовать. Папу любили в Городе. Папины портреты полотенцами качались на электрических проводах. Папа в галстуке-бабочке и клетчатом пиджаке улыбался как народный артист. Папа-то и создал образ нового человека. Открытый, образованный. Стильный пиджак, галстук, обворожительная бесхитростная улыбка. В советские времена таким был Гагарин, а потом – мой папа.
Без него и без мамы не обходилась ни одна театральная премьера, ни одна выставка, ни одно празднование. Они были самой светской парой нашего города. Тогда про папу писали: «Сливка – Колумб нашей демократии».
Я пила сок папиной популярности. Я качалась на маминых каблуках, в мини-юбке и улыбалась красными губами прекрасному миру. Счастье лилось из каждой подворотни.
Вскоре мама прилетела в Париж не одна, а с папой. Папа был бледен и все время хватался за сердце. «Нас кинули, – определила мама. – У папы нет перспектив на реставрацию. Им всем наплевать на демократию, они все хотят разворовывать собственность. А теперь, когда отец ее не сторожит, всякий подонок может присосаться к собственности и приобрести ее за бесценок».
Тот банк, который финансировал мое проживание в частной школе во Франции, сразу отказал папе в деньгах, как только папа потерял власть. И главное, что я поняла: случившееся с папой – фатально. Он безвозвратно утратил все. Это я прочитала на мамином лице. И то, что мать не дала мне в нашем городе ни одной наводки, к кому можно обратиться за советом и помощью, ни одного адреса не оставила из прежних, ни тем более новых знакомых – это тоже было показательно. Теперь мы были отверженные. Мать даже не сказала, где брать деньги, когда они закончатся.
– Есть только одна «красная кнопка», – сказала мне мать. – Ею можно воспользоваться один раз, когда будет совсем плохо. Вот этот номер, – и мать маленькой дрожащей рукой дала мне бумажку с именем и телефоном. – Запомни: обращаться один раз, – повторила моя гордая мама. – Проси все, что будет надо. Допустим, тебя не будут принимать в институт – тогда звони ему. И тебя примут. А по мелочи не звони.
– Почему?
– Потому что неудобно. По мелочи можешь обращаться к Сципиону.
В общем, мы – отверженные. Это моя реальность. Поэтому я колебалась, прежде чем сделать звонок другу. Папиному, разумеется. Интеллигентный старенький дядечка. Если он жив, то и живет себе последние пятьдесят лет под городом, там, где летняя царская резиденция. Преподает в колледже театральное мастерство. Зовут его просто, по-императорски – Юлианием. Юлианом Семеновичем. Ну, а если и Юлианий не захочет со мной разговаривать?
Колебания заняли у меня полдня.
К обеду я сдалась и позвонила.
Юлианий ахнул: «Юленька! Приезжай к нам! Расскажешь, как все там у вас».
Да что там «у нас», я хотела, чтобы он рассказал мне, как тут все у них.
На машине, которую мне с барского плеча кинул Сципион, я довольно ловко, минуя пробки, добралась до самого красивого пригорода в округе. Огромные нереальные лопухи и заросли неизвестных дерев, в которые переродились прежние чистопородные пинии, кипарисы, и пальмы, привезенные из далеких стран, сопровождали меня всю дорогу, чуть я пересекла границу дворцового пригорода.
Пальмы одичали и превратились в кактусы, на них выросли красные сочные плоды, по виду очень ядовитые. А кипарисов развелось слишком много, будто на кладбище.
Юлианий Семенович встречал меня возле своего дома, прогуливая маленькую облезлую собачку. Собачонка ласково меня лизнула в руку.
– Юленька, как я рад, как рад!
Он обнял меня.
– Вот, не поверишь, только что перед твоим звонком вспоминал твоего отца. Подумал, как давно все это было, наше славное прошлое. И, представляешь, выбросил на помойку весь свой архив перестроечных газет. С 1989 года. С того времени, как мы с твоим папой ходили сначала в оппозицию, а потом и во власть. И «Новое слово» выбросил. И «Вечное слово». И «Честное слово». Все выбросил. Жена загрызла. Зачем, говорит, ты хранишь дома эту пыль веков?
– Лучше бы вы мне отдали эти подшивки, – мрачно сказала я.
– Так еще не поздно. Мусоровоз приедет только завтра утром. Сейчас я пойду и извлеку их из мусорки.
Юлианий Семенович засеменил к мусорным бачкам вместе с собачонкой, нырнул в них и без труда достал одну за другой три подшивки. Захватив их под мышку, он подошел к моей машине и попросил открыть багажник. Я открыла. И Юлианий Семенович аккуратно уложил туда все три ценнейшие для меня подшивки.
Затем мы пошли к нему домой. В подъезде не горела лампочка.
– Раньше я был старостой подъезда и ввинчивал лампочку. Я покупал ее за свои деньги. Потом меня свергли. Сказали, что нужно выдвигать новых людей. И я отдал власть над лампочкой восставшему народу и лично каждый месяц сдаю деньги на покупку лампочки. И что же? В результате – темнота.
Жена Юлиания Семеновича, Витолина Исидоровна, несмотря на мои дурные предчувствия, встретила меня сердечно:
– Бедная девочка! Как тебе будет тяжело. Почаще приезжай к нам.
Витолина Исидоровна, квадратная со спины и уже мутирующая в сторону мужчины, энергично орудовала у плиты. Она мигом поставила чайник. Говорила она громко, будто на митинге:
– Юлианий! Спроси Юлию, может быть, она хочет супу? У нас остался гороховый. Не обращай внимания, Юлия, что я ору, – это я глохну.
Юлианий Семенович сел, достал из стенного шкафа заветный графинчик синего стекла и разлил по крохотным рюмочкам настойку собственного производства. С перчиком.
– Я за рулем, – напомнила я.
– К вечеру выдохнется.
– Ты можешь остаться у нас ночевать, – сказала Витолина. – Куда тебе торопиться?
– У меня каждый день уроки с репетиторами. Мне в университет надо поступать.
– Лучше сразу в столицу ехать за этим. Для тебя здешний университет будет непростым делом, – сказал Юлианий. – Все бывшие друзья и соратники твоего отца сделают так, чтобы ты не поступила.
– В столице меня никто не ждет. И негде жить.
– А нет ли никакого «бога из машины», чтобы помог тебе? – уставился на меня Юлианий.
– Я не знаю… – промямлила я. – Мама дала телефон какого-то… Сказала: это «красная кнопка», звонить можно только один раз.
– А… догадываюсь, – только и произнес Юлианий.
– Юлианий Семенович! Расскажите мне, как папа пришел к власти? Не удивляйтесь. Я же была маленькая. Но мне запало в душу, как мама сказала: «Джулия! Мы уже не народ. Мы – элита! А ты ведешь себя как народ!»
Виталина Исидоровна, стоя у плиты спиной ко мне, громко засмеялась. А Юлианий Семенович сказал:
– Мать права.
Рассказ Юлиания Семеновича оказался для меня ценным. Вот он.

Время обычно стирает детали. Вместо настоящих деталей люди придумывают актуальные. Но в памяти народной еще некоторое время витает дух событий. И символы времени. Потом и это забывается. 
Откровенно говоря, я не ведаю, отчего вся прежняя власть рухнула именно тогда, когда кровожадная большевистская клика подобрела, оставила свои людоедские замашки и стала строить социализм с человеческим лицом. Пока народ зажимали со всех сторон, то и дело бросали под танки, он страдал, но был мотивирован на выживание. Как настала перестройка и гласность и стало можно делать деньги – все рухнуло. 
Зато появился твой отец. Он открыл эпоху Большого слова. 
Красивые слова лились отовсюду. Все люди верили друг другу на слово. Все давали друг другу обещания дружить и любить вечно и преданно. Любить родину до последнего вздоха. И защищать ее от врагов. И все это было очень серьезно. Казалось, сказанное слово волшебно превращается в дело. Как в Писании. Все упивались мечтами. Никто не думал о деньгах. В Городе на каждом углу звучали оркестры. То вальсы, то марши. Военные духовые оркестры дули в золотые трубы, музыканты в парадной форме, аксельбантах, играли так, что сердце сжимала сладостная истома. Сбылись мечты декабристов. Голова кружилась от весеннего воздуха. 
Мы каждый день избирали нового руководителя города. 
Это была демократия. 
Но народу это быстро надоело. И он захотел единоначалия. Чтобы было кого ругать. 
Помню точно, как возникла идея пригласить «на царство» твоего отца. Он лучше других говорил. Кажется, после очередной отчаянной попытки выбрать председателя Дворсовета кто-то из депутатов сказал в микрофон: «Ну, теперь хоть к варягу какому-нибудь надо на поклон идти». Немедленно эта замечательная идея овладела массами. В пресс-центр Дворсовета стали поступать телеграммы от населения. «Депутатскому корпусу. Будьте разумны, выдержанны. Мы требуем Сливку! Он послан Господом Богом». 
Надо сказать, что в нашем городе довольно много людей, одержимых манией восстановления монархии. А какая монархия без Бога? И поэтому они при каждом удобном случае всуе поминают Господа. Я даже не уверен, был ли твой отец крещен и посещал ли он храм. 

– Юлия, ты крещеная?
– Я? Я – да.
– Вот и славно. Меньше будет проблем.
На самом деле я понятия не имела, крещеная ли я. Об этом никогда не заходил разговор.

Для осуществления задуманного надо было как минимум, чтобы твой отец стал депутатом Дворсовета. Но это для нас было пустяшным делом. Мы давно уже поставили на поток снабжение демократами союзного парламента, а уж свой-то одемократить! Нашли свободный округ, оперативно организовали повторные выборы – и в конце мая твой отец уже сидел в кресле председателя Дворсовета. 
Общество «Память» (которое везде пишет «Жыду – жыд!») пыталось организовать сопротивление и даже выпустило большим тиражом листовку следующего содержания: «Товарищи! Кандидатом в депутаты Дворсовета по округу Э 52 изъявил желание быть вновь избранным Сливка. Если он будет избран, то станет мэром нашего города – так хотят восемьдесят пять процентов депутатов-евреев Дворсовета. Соотечественники! Не позволяйте себя больше обманывать! Подумайте, нужен ли Городу Дворцов такой мэр, еврей из Коканда (Узб. ССР). Ему, как и всем евреям, чужда Россия, чужды чаяния нашего народа. Голосуя за Сливку, вы отдаете власть и в России, и в городе евреям. Призываем не ходить голосовать. Помните, Отечество в опасности!» 
Ну, вот и все. Так твой папа стал нашим начальником. 

– Хорошо. Я поняла. А когда наша семья перестала быть народом?
Юлианий Семенович удивился:
– А она перестала?
– Ну да! Мать же сказала.
– Юлия, это каждая семья решает сама. Ведь чем народ отличается от аристократии? Тем, что у народа ничего нет, ничего не было и ничего никогда не будет. И дети народа каждый раз начинают весь жизненный цикл сначала, не наследуя ни капитала, ни привилегий, ни возможностей, которые дают связи.
Дети аристократов находятся в более выгодной позиции: по рождению им принадлежат привилегии, связи, а власть позволяет сохранить капитал в такой бурной стране, как наша. В других странах аристократия живет по принципу «лично годен» и должна доказывать правителю, что достойна своего положения. А в России все стремится к тому, чтобы закрепить за собой награбленное и расслабиться.
Витолина обернулась от плиты с большим кухонным ножом в руке и громко сказала:
– Совесть! Совесть диктует человеку, куда ему двигаться.
– Витолина, дай закончить про историю, а потом ты выступишь со своей Нагорной проповедью, – одернул жену Юлианий Семенович. – Совесть, конечно, играет какую-то роль. Но главную роль играет все-таки национальная историческая традиция. И прагматизм. В мире наступила эпоха прагматизма. Как везде, так и у нас будет. Кончается равенство и братство – начинается период накапливания жира и присвоения его отдельными кланами. При твоем папе наш Город, несмотря на счастливую эйфорию, оставался очень бедным. Конечно, твой отец хотел превратить тюрьмы на берегах в рестораны и художественные галереи. Ему был близок дух искусства и свободы. Он искал финансирование. На Западе. Но ему мешали. Едва в город приезжал какой-нибудь западный финансовый монстр, с чемоданом денег, в городе сразу начинали кричать, что «Сливка все продал жыдам». В Дворце-городе у него была сильная криминальная оппозиция. Они сами хотели здесь командовать. После твоего отца сразу началась эпоха Больших Денег.
Юлианий Семенович торжественно закончил.
Витолина театрально ударила сковородой плиту. Плита отозвалась неприятным скрежетом. Все-таки это семейство было насквозь пронизано страстью к спецэффектам.
– Да, помню, папа все время повторял как помешанный: «Внебюджетное финансирование – это когда бандиты приносят мэру деньги прямо в кабинет, а им за это отдаются самые лакомые куски для бизнеса», – поддержала я беседу. – А помните, Юлианий Семенович, говорили, что папа разворовал весь город? И якобы нашей семье принадлежат многие предприятия, мне даже называли их. И будто у нас имеется замок под Парижем, а в Париже – дом… Куда все это делось? Странно, что в Париже я жила в общаге при школе. Если у нашей семьи есть свой замок под Парижем, зачем было его скрывать от меня? – Когда я это произносила, то старалась, чтобы голос звучал ровно, без любопытства, с отстраненной горечью. На самом деле меня мучило любопытство: если все это было, то куда делось?
– Юлия! В тех подшивках, которые мы с тобой так удачно спасли из помойки, ты найдешь многое из того, что тебя интересует. Все легенды о вашей семье. К сожалению, я знаю не более тебя. Знаю одно: один удачный проект у твоего отца был. Он доведен до конца. И станет главным проектом нового века. Остальные были провальные.
– Что вы имеет в виду?
– Как это что? Проект ЧТ! Ты чего добиваешься, девочка?
– Хочу сориентироваться на местности. Куда мне идти? Что представляет собой наш город?
– А… а я уж думал, ты ищешь награбленное… чтобы воспользоваться. Это было бы так в духе нашего времени…
Юлианий вздохнул и внимательно посмотрел на меня. Мне стало неуютно под его взглядом.
– Ну что ж, Город… Загнивает.
– А люди? Все эти демократы, что любили папу? Куда они делись?
– Это же старая профессура. Буржуа. Они опять в порядке. Ничего не хотят, кроме сохранения статус-кво. Чтобы каждый день было одно и то же: севрюга и осетрина, осетрина и севрюга. Постоянство привычек. Отказ от саморефлексии. Особое внимание к своей физиологии, к сортиру, к комфорту. Чем старше, тем больше надо усилий, чтоб не стать овощем. Здесь среди нас, бывших соратников твоего отца, все уже перешли в стадию «овощ». Мне, чтобы почувствовать себя пьяным, уже не надо выпивать бутылку водки – достаточно вспомнить, как я бывал пьян. Теперь, Юлечка, мы развиваемся в обратном направлении – подвергаем все сомнению. Буржуа говорят: «И что это было?» «И это таки была демократия? Вы шутите?» Такое дерьмо? И пинают ногами портрет твоего отца.
– А почему?
– Потому что он дал им свободу, когда они были уже на излете молодости, всем уже было под пятьдесят. Зачем им была свобода? Им ее навязали. Но к ней не дали денег. И они почувствовали себя обворованными.
– А где же папа мог взять деньги, чтобы им дать? У него самого ничего нет.
– Вождь, если он назвался вождем, должен вывести свое профессорское племя на жирную поляну, где пасется тучный скот. Он должен знать, где зарыт чужой клад, найти его, выкопать и отдать своему племени. Он должен отдать своему племени на поток и разграбление не только свой Город, но и чужие города. Чтобы племя было сыто и икало от сытости. Тогда оно будет превозносить вождя до небес. Тогда оно с ним пойдет дальше. А твой отец ничего этого не сделал. А если вождь не сделал это – племя изгоняет вождя.

* * *

Как только мое тело уехало, тепло распрощавшись с хозяевами, моя душа поспешно вернулась в только что покинутую мною квартирку, и я увидела, как Витолина вытерла руки кухонным полотенцем и, воткнув в мужа свои беспощадные глаза, спросила:
– Юлиан, ты истратил столько слов… но не сказал ей, что Сливка был человеком демонстративным, манифестирующим образ демократа. Он не был создан для реальной рутинной работы – слишком любовался собой, слишком хорошо говорил, слишком работал на публику. Он не годился для возрождения Города. Короче, почему ты ей не сказал, что папаша был просто мудозвон?
– Э, Витолина, послушай, для чего огорчать девочку? Ей и так хреново.
Моя душа усмехнулась. Юлианий был добрый.

4. Когда кризис, надо менять имена

«Если сменить имя, то шансов остаться собой будет очень мало. Суть уходит. Остается лишь видимость».

Жизнь на нелегальном положении нравится первые пять дней. Потом к ней привыкаешь. Так живут сотни тысяч и даже миллионы простых людей. Мы никому не нужны. И нам никто не нужен. В течение целого дня, и даже недели, и даже месяца, никто нам не звонит. Свободно можно умереть, запершись в квартире. И только когда нехороший запах пойдет через дверь на лестничную клетку, соседи позвонят в милицию, милиция позвонит в МЧС, МЧС позвонит милицейскому следователю, и все они вместе, большой дружной компанией, с дрелью, взрывчаткой и дворником, приедут на дом к несчастному и откроют дверь. Потом, может быть, появится маленькая строчка в районной газете. И все. В Городе, где долгое время правил мой папа, откуда его выгнали с позором и угрозами, куда ему нельзя было возвращаться, меня, его дочь, никто не ищет, не останавливает. Никто не ломится ко мне в арестованную квартиру. Проще говоря, меня никто не хочет знать. И я уже приспособилась к новой анонимной жизни. Я существую в режиме автономного плавания, как подводная лодка, с запасом пресной воды и сухофруктов.

…Сципион нашел меня только через две недели. Видимо, не очень искал. Но потом все же вспомнил и просто явился и позвонил в дверь.
Я открыла. Охранник стоял на пороге, гневно сдвинув брови.
– Всем открываешь, без разбора? – спросил он с кривой усмешкой.
– Я тебя видела в глазок.
– Мне твои родители поручили за тобой присматривать, – терпеливо начал объяснять Сципион. – Прошу от меня не скрываться и держаться в поле зрения по причине твоего европейского несовершеннолетия и общей слабости. Если с тобой опять что-то случится, родители этого не переживут. Им будет очень больно. Я понятно объясняю?
– Как ты меня нашел?
– Очень было трудно догадаться, – саркастически произнес Сципион. – Задачка для третьеклассника.
Сципион покопался в нагрудном кармане и протянул мне российский внутренний паспорт. Я открыла: это оказался мой паспорт, но на мамину фамилию. Фотография была моя.
– Почему фамилия не моя?
– Китайцы говорят: когда кризис, надо менять имена… – загадочно сказал Сципион. – Поедем, я записал тебя в школу. Если будешь бездельничать – осенью пойдешь в девятый класс, с детьми. Если подготовишься – сдашь экзамены, поступишь сразу в десятый. Какие у тебя планы? В девятый или в десятый?
– В десятый, – пробурчала я.

Мне кажется, что «нянь» на мне отрывается. На самом деле ему не до меня. После бегства папы он остался без работы и трудолюбиво строит свой бизнес. Пока я корячусь за рулем, осваивая навыки экстремальной езды на джипе, его мобильный все время звонит, и он с кем-то ведет усиленные переговоры с недомолвками и плохо завуалированным матерком.
Через три месяца такой страшной жизни, с репетиторами, букварями, тренажером для ноги и редкими выездами в «дом отдыхов» со Сципионом и еще двумя мордоворотами, я полностью освоила программу девятого класса, и в школу меня взяли в десятый класс экстерната.
Я почти счастлива! Остаются считанные дни, и я опять войду в коллектив ровесников, буду смеяться, рассказывать анекдоты, хихикать над преподавателями.

* * *

…Первого сентября Сципион повез меня в школу. Я страшно волновалась.
– Познакомишься с рабочим классом, – проронил он. – Кто у нас учится в рабочке? Отстойники. Выброшенные за борт люди. Мотальщицы-давальщицы.
Я молча стискивала зубы.
Ничего страшного я не увидела. Дети как дети. Все готовились куда-то поступать. Только одна девушка пришла в экстернат получать не аттестат половой зрелости, а непосредственно школьное образование, это была крайне знойная особа неопознанного возраста от семнадцати до сорока пяти, и звали ее Илона. Так, во всяком случае, она представлялась. Она сразу оценила мои парижские тряпки и уселась со мной за одну парту.
Илона заваливала меня глянцевыми журналами и все время звала вечерами в клубы на корпоративные мероприятия. Но я была хромая, и шрам на голове все еще был виден. Он просвечивал сквозь светлые волосы. Илона посоветовала мне купить парик. Потом притащила мне свой, взлохмаченный, рыжий, с мелированием, и водрузила мне на голову: «Ну, чистая подстава! – сказала она. – Тебе очень к лицу. Скоро пойдем в свет».
Утром Илона упорно осваивала азы русской грамоты в нашей школе, а вечерами трудилась в ночных клубах. Участвовала в показах мод, если брали. В классе она всем говорила, что на самом деле долго жила в Арабских Эмиратах, в гареме шаха, и потому у нее так плохо с русским языком. «Я вообще не русская. Я из Прибалтики». Однако наряду с легким прибалтийским акцентом у Илоны проскальзывали и фрикативные «Хы» вместо «Гы», и это наводило на мысль, что ее папка или мамка были с Украины. Впрочем, никому в голову не приходило потребовать паспорт у этого несчастного существа, которому пришлось так много пережить на своем недолгом веку.
Илоне пришлось бежать от шаха, прихватив несколько килограммов украшений. Сбежала от шаха она через пустыню, на автомобиле. Потому что, если бы она летела самолетом, ее бы задержали в аэропорту и арестовали бы, а то и просто вернули бы шаху, и тот сгноил бы ее в подземелье.
– Как же ты попала в гарем? – ахнула я, услышав всю эту кинематографическую историю.
– Меня продал любовник, – простенько объясняла она.
Илона экстренно попыталась стать моей подругой. Она с интересом оглядывала мою машину – двухдверную «бэху», которую мне откинул с барского плеча Сципион. И вообще Илона страшно интересовалась Сципионом.
При виде Сципиона, который часто заезжал за мной, у всех моих одноклассников отпадало желание задавать мне вопросы о жизни. Только Илона, как девушка раскованная, спросила как-то раз: «Это твой отец? А чем он занимается?» «Он бандит», – спокойно объяснила я. Илона одобрительно кивнула головой.
Я себя постоянно чувствовала бедной. Если у меня не было денег заправить «бэху» бензином, я в школу не ходила. Бедность – это когда нет денег залить бензин в машину BMW. У меня такое случается. Деньгами меня снабжает Сципион. А где он их берет – я не знаю. Возможно, ему пересылает мой папа. Иногда я трачу деньги слишком быстро и тогда сижу дома, доедая остатки еды в холодильнике. Удивительно: никто не приходил из милиции, не интересовался, почему я вскрыла арестованную квартиру, никто меня не тревожил. Про меня забыли. Однажды в почтовом ящике я нашла свежие книжки на оплату жилья и коммунальных услуг. Значит, кто-то признал мое проживание на нашей жилой площади законным и позаботился обо мне. А кто это сделал – я боялась спросить.
Несмотря на то что, кроме меня, в школу никто не ездит на такой неплохой машине, мне кажется, что никто мне и не завидует. И все оттого, что я жалка. Думаю, меня считают чокнутой или хотя бы странной.
Дела у Сципиона, по-видимому, продвинулись. Он снял большой офис в центре города и зарегистрировал контору под названием Агентство русских исследований. Не врубаюсь, чем они там занимались. Сципион, похохатывая, говорил, что «журналистикой». Я просилась к ним на работу. Но меня не берут. «Ты же видишь: тут баб нет! Тут военная дисциплина».

5. Про девушку без комплексов

«Некоторые женщины нравятся всем мужчинам. Даже тем, которые уверяют, что это не так. Все дело в запахе, который распространяют эти самки. И колебании их крыльев».

Вскоре я заметила, что Илона положила глаз на Сципиона. Сципион стал заезжать за мной в школу почти каждый день. С Илоной раскланивался, будто граф. Приглашал ее подвезти до дома. Сначала она не соглашалась, но однажды все-таки села в машину.
– Я тебя только об одном прошу: ты с ней меньше якшайся! – сказал мне Сципион с кривой усмешкой. Он имел в виду Илону. – И не смей разубеждать ее, что я – твой отец. Это для твоей личной безопасности. Слышишь меня, отец я тебе или не отец?
– Тебе, значит, можно с ней общаться, а мне нельзя?
– Именно! Потому что она на меня влияния не оказывает. А на тебя может! И учти: она считает, что я твой родной отец, а не двоюродный, я – не второй муж твоей матери. Я везде первый. Не разубеждай ее, ладно?
Я поняла, что у Илоны и Сципиона начался роман, и он не желает, чтобы девушка на него претендовала.
Со мной Илона стала вести себя осторожно и при случае кокетничать, будто я была заведующая сельпо и могла ей достать дефицит. Она жутко суетилась вокруг меня. Я помнила предостережение, но все чаще сдавалась на ее милость.
Я не была избалована человеческим вниманием, поэтому моя одинокая душа потянулась даже к этому неискреннему теплу.
– Ты только подожди, ты лечи свою ногу, вытягивай ее, она вырастет на сантиметр. И ты опять будешь прыгать с парашютом. Мы с тобой еще на мужиках попрыгаем. Кстати, Юлия, у тебя уже были мужчины? – неожиданно спросила меня Илона.
– А что? Папа интересуется?
Илона покраснела.
– Нет, папа не интересуется. Я знаю, он тебе не разрешает ходить со мной. Но ты ему не говори и ходи. У девушки должна быть своя жизнь. Я же вижу, твоя семья готовит тебя для мучительной жизни. Но ты не поддавайся.
Я кивнула: «Ни за что».
Илона сказала:
– У меня скоро кастинг. В клубе «Сяо ляо». Знаешь про этот стильный стрип-клуб за стенкой? Там есть мужской стриптиз. Видела когда-нибудь, как парни под музыку раздеваются? Нет? Какая ты невинная. Впрочем, у мужиков на теле нет ничего, что могло бы привлечь внимание. Кроме одного органа. Особенно если этот орган толст и тверд. Примерно с кулак толщиной. А так – не на что смотреть. Эй! Если ты подумала, что это член, то ты испорченная девочка. Я говорю о кошельке!
Илона засмеялась.
– Все парни, которые хорошо и зажигательно двигаются, как правило, педрильня. А если это нормальный мужик, то он не полезет раздеваться на сцену. Это мы, женщины, эсгибиционистки. Я люблю раздеваться на сцене, обожаю, когда меня хотят, тянутся ко мне потными ручонками. Я заряжаюсь энергией от людей в зале. Я хочу сниматься голой в «Playboy», чтобы все видели мою грудь.
«И я хочу! – промелькнуло в мозгу. – Но не могу».
– Джулия! Ни в чем себе не отказывай. Ориентируйся на меня. Я – твое второе «я», твое подсознание.
Илона опять засмеялась. И продолжила:
– Короче, там одни мальчишки, и им нужна одна-единственная женщина. Госпожа. Я хочу, чтобы меня взяли. Хочешь тоже пойти?
– А где это?
– Я же говорю, за стенкой, – страстным шепотом сказала Илона. И показала в сторону таинственного «объекта ЧТ». Я уже поняла, что этот «ЧТ» – закрытый город, выражаясь старым советским языком, заграница, куда здешние все хотят попасть.
Я-то знала, что меня никуда не возьмут. А уж в Чайна-таун вообще не пробиться. Что касается Илониной красоты… таких, как она, на свете были миллионы. Лицом она не вышла: точь-в-точь, как я. Тот же жадный до всего рот с тонкими губами. Те же кривые зубы. У нее не было преимущества ни перед кем. Разве что передо мной, потому что я была хромая и с убитой головой. Но год назад, когда я была в порядке, я так же, как и она, могла бы, вообразив себя красавицей, стоять в этой пролетарской очереди в китайский стрип-клуб, надеясь получить место.
– Как ты думаешь, я попаду туда? – Илона смотрела на меня в упор, не сводя своих нахальных выпученных глаз.
Мне нечем было ее утешить. Я уже начинала понимать, что «попасть в нужное место» можно было только, если у тебя папа прочно обосновался в этой жизни. Без папы попасть в нужное место можно было только одним способом… И Илона этот способ, похоже, хорошо освоила.
– Ты попадешь, обязательно… – ласково сказала я, будто провожала единственную дочь в партизанский отряд.
Хорошо Илоне. У нее нет происхождения. И поэтому ее не отягощают комплексы. Как мне мама сказала: «Ты, Джулия, пойдешь в высшее общество, а твой Ромео – в дворницкую!» Вот с этим маминым обещанием я и живу. Но я живу в дворницкой. И мама живет в дворницкой. Боюсь, что мы все оказались в одном и том же помещении. Жизнь уровняла нас. Мама ошиблась в расчетах. Возможно, Рома выдвинется скорее меня. Он мужчина. И он без комплексов.
Илоне тоже значительно проще. Она знает, чего хочет. И ни от кого не ждет указаний. Попасть туда, за высокий забор. Пройти сквозь стену. Пробиться. Перебраться на другой берег по телам. По головкам цветов. Пронестись ветром над крышами. У нас с ней, с Илоной, на это ограниченное время. Червячок превращается в бабочку только один раз. Мы ничьи девочки. Никому не нужные. Дешевый товар.
– Что же будет с нами? – спросила я у нее.
Илона смотрела на меня искоса, мягко поглаживая свою волнующую грудь.
– Будто ты не знаешь, что происходит с такими, как мы. Мы пойдем ишачить… – И она, наклонившись ко мне, тихо прошептала: —…в Чайна-таун. – И после этого криво усмехнулась. Ее «в Чайна-таун» прозвучало как страшный диагноз. Типа «одеться проституткой – и на обочину!».
– Ты думаешь, нам не выбраться никогда?
– Думаю, никогда. Если только чудом не подцепить какого-нибудь зазевавшегося капиталиста. У нас же с тобой ничего нет. Мы – бесприданницы. У тебя хотя бы отец есть. Крупный самец. (Она имела в виду Сципиона.) У меня все обстоит еще хуже. Я имею в виду то, что за забор, в Чайна-таун, нам тоже не пробраться. Очередь стоит на тридцать лет вперед. Люди умирают в этой очереди, но так и не добираются до цели.
Илона сказала это и улыбнулась. Было видно, что задача прорваться за стенку ей нравилась и казалась по плечу, несмотря на то что она изображала ее как неразрешимую.

…Почему за одной женщиной бегают толпы мужских особей, как голодные псы, шевеля мокрыми носами. А другая не нравится никому? Все дело в запахе. И колебании крыльев. В математическом сочетании запаха и колебания. Если размах крыльев слишком велик, то он пугает. А запах ни в коем случае не должен напоминать свежескошенную траву или аромат лесной фиалки. Это было бы слишком просто. Илона знала этот рецепт. По-видимому, она была профессионалка. А я всегда рассчитывала только на импровизацию. Начинала-то я хорошо. И вполне могла выбиться в первую десятку самых модных лиц нашего города, а может быть, и страны. Некоторое время назад я летала над землей, как неопознанный объект, и чувствовала себя баловнем судьбы. И казалось – это будет всегда. Но все к чертовой матери оборвалось.

6. Про несколько решительных поступков

«В душе моей живет убеждение, что мне все должны давать сами. Ведь платят же люди налоги государству почти без напоминания?»

Душа моя одиноко скиталась. В основном она это делала возле Роминого дома. Тело мое было решительнее, чем душа, оно хотело любви, и поэтому оно рывком открыло дверь в подъезд и вошло. Я знала, что Рома жил на пятом. В его доме не было лифта, и я пошла пешком. И пока я поднималась, с меня сошло семь потов. Что я скажу его родителям? Кто я такая? Я – школьная подруга. Господи, почему я не взяла с собой Машу? Я знаю почему: Маша красивая, а я – нет. Поэтому я Машу не взяла.
И вот я звоню в его дверь. И мне открывает Ромина мать. Она в халате, в очках и тапочках. Она смотрит на меня с недоумением.
– Здравствуйте. Роман дома? – вежливо говорю я.
Она стоит и тупо смотрит на меня, а потом спрашивает:
– Вы кто будете?
Я слышу в ее голосе испуг. Мне кажется, она догадалась, кто я, и валяет дурака. Она про меня знает. И я ей не нравлюсь. Мне она тоже не нравится. И так мы смотрим друг на друга.
– Я его одноклассница. Меня долго не было в Городе. И поэтому я всех друзей растеряла…
В прихожую выходит Ромин отец. В военных галифе без ремня. Он тоже безо всякой симпатии уставился на меня. И тоже задает тупой вопрос:
– Вы к кому?
Ну, не к тебе же, старый хрен!
Наконец Ромина мать берет ситуацию в свои руки:
– А Ромы нет. Он уехал учиться в военное училище. Уже давно. А вы где-то учитесь?
О, она способна поддержать светскую беседу.
– Да. Я училась в Париже. А сейчас учусь здесь. (Интересно, где это я учусь?) Вы не можете дать мне адрес Ромы. Я напишу ему.
– А у меня нет… – сказала его мать растерянно и оглянулась на отца. Видимо, он тут был главный.
– Туда не напишешь, – просипел Ромин папаша, – там все письма читают. Там особый район.
Чушь какая! Да пусть читают!
Его родители не хотели давать мне адрес Ромы. Они меня ненавидели, как все в этом городе ненавидели моего отца, мою семью.
Я повернулась спиной к ним и, не прощаясь, стала спускаться вниз. И когда я была уже на первом этаже, за своей спиной я услышала торопливые женские шаги. Я обернулась – сзади меня оказалась Ромина мама, в руке она держала кусочек бумажки с нацарапанным адресом.
– Возьми, – громким шепотом прошептала она. – Только ему не говори! – И она показала глазами наверх, где, наверное, стоял Ромин отец на лестничной площадке и курил.
– Спасибо, – прошептала я в ответ, и на глазах у меня навернулись слезы.
– Какая ты худенькая, – сказала Ромина мать и погладила меня по плечу, – тебе надо хорошо кушать. Ты кушаешь?
– Я кушаю…
Слезы душили меня. И я опрометью выскочила из подъезда.
Прибежав домой, я разжала кулак и развернула бумажку с адресом. Прочитав первые слова, я поняла, что это край света, по сравнению с которым Париж просто соседняя деревня.
Интересно, зачем родители Ромы сослали его так далеко? Неужели не было бурсы поближе?
И я решила, что все равно должна туда добраться. Будь что будет!
После этого визита мне стало намного легче. Надо делать шаги. Я сделала шаг и на какой-то момент перестала быть овощем. Вот сделаю еще один и опять перестану. Следовало накопить денег на поездку к Роме. Денег надо было много.
…Когда у меня совсем кончаются деньги, я прихожу к Сципиону в Агентство и сажусь возле его кабинета, ни слова не говоря об истинной цели моего прихода. Скромна. Пуглива. Молчалива. Мне всегда неловко просить денег. В душе моей живет убеждение, что мне все должны давать сами. Ведь платят же люди налоги государству, почти без напоминания? И Сципион должен был сам догадываться, что мне нужно. Помурыжив меня с часок, охранник обычно сам и догадывался. В этот раз за мной увязалась Илона, которая, по-видимому, имела свой интерес. Например, чтобы лишний раз крутануть задом перед Сципионом. Она очень возбудилась, увидев, как много мужчин в офисе. В офис Агентства Сципион набрал мальчиков с военной выправкой и настороженными ушами. Сципион называл их журналистами. У меня было полное ощущение, что все они из охранки. В том же здании, что и агентство, Сципион разместил газету «Замочная скважина» и журнал «Выводы», который в черном пакете рассылали в органы власти. Редактор журнала «Выводы», бледный мужчина в нарукавниках, по фамилии Пафнутьев, сидел в самом темном углу офиса. Кличка его была Коля-ушастый. Именно его почему-то мне представил Сципион, когда я впервые вошла в офис.
– Пафнутьев, наша гордость. Специалист по пиару и финансированию.
Пафнутьев мне неласково улыбнулся из-за своего стола и подарил свежий номер журнала «Выводы». Снаружи журнал был в яркой обложке, а изнутри напечатан на жесткой шершавой бумаге, которую ни при каких обстоятельствах нельзя было употребить в сортире. К тому же и заголовки были сугубо деревянные: «Пойма просит», «Дамба выросла», «Власть и Родина вышли на прямой контакт»…
Журнал «Выводы» был очень скучный. Но именно под него охотнее всего жертвовали деньги спонсоры, которых Пафнутьев собирался печатать в качестве героев нашей современности.
А третья газета, таблоид с картинками, называлась «Время гадостей» – с ударением на последнем слоге. Учредителем всего этого богатства, как всегда, похохатывая и таская полные карманы семечек, стал Славик Ливеншталь, которого Сципион развел как последнего лоха. А генеральным директором – крупный мальчик, Костик, с военной выправкой и крутым бритым затылком. Было еще несколько директоров. Все такие уверенные в себе мальчики. Сам Сципион назвался председателем совета директоров.
Костик, который уловимо был похож на моего «няня» и лицом, и выправкой, и угрюмым взглядом умных коричневых глаз, знал несколько восточных языков, в том числе и китайский. Он обещал мне помочь, если что. Но мне показалось, что китайский язык его больше не беспокоит. Он просто из вежливости мне пообещал.

Обычно, прощаясь в дверях с очередным клиентом, Сципион делает мне знак рукой и впускает в свой кабинет. Там он открывает сейф и достает пачку зеленых. Он никогда не пересчитывает деньги, которые мне дает. Его рука безошибочно чувствует толщину пачки, и позже, пересчитывая, я всегда находила пять тысяч долларов. Это и есть моя «зарплата». За нее я должна старательно учить китайский язык и другие предметы, покупать себе бензин, еду и одежду и платить за квартиру. При скромной жизни мне хватало. Но было обидно, что другие живут лучше.
Вот и нынче, сидя на стульчике напротив двери Сципиона, изредка перекидываясь словами с Костиком, который что-то выискивал в компьютере, я обратила внимание на клиента, которого как раз Сципион впустил в кабинет, широко улыбаясь и кланяясь большим телом. Он громогласно заявлял, что «безусловно рад» и «вы сделали правильный выбор».
Клиент имел узкие глаза, квадратные скулы и широкую кость. Это был представитель северных народностей, может быть, якут.
Они долго беседовали один на один. Потом Сципион пригласил в кабинет Костика, а я все сидела на стульчике и от скуки стала заглядывать в компьютер Костика. Там я увидела имя и фамилию «якута», его фамилия была Чжоу Ли. А в графе: «тип клиента» я нашла только цифру «три». Клиент был типа «три».
Клиент типа «три» грузно вышел из кабинета вместе с Костиком и на пороге громко сказал: «Учтите, я умею считать свои деньги». Сципион продолжал любезно улыбаться застывшим как хлебная маска лицом, никак не реагируя на это заявление.
– Что это за кент? – спросила я, входя в кабинет Сцепиона после того, как он очистился от сотрудников и клиентов.
– Тип «три», – повторил Сципион. – Ни за что платить не хочет. Все услуги хочет немедленно и в кредит, за каждую копейку требует отчета и квитанций. Ужасный человек.
– А что он хочет?
– Он-то? – засмеялся Сципион. – Он желает для своего узкоглазого сына богатую невесту титульной нации. С хорошими родителями. Сын учится в нашем замечательном городе на юридическом факультете. И не намерен в ближайшее время уезжать на родину предков. Сыну нужна невеста, родители которой помогут ему сделать карьеру тут. Отправил его в отдел заключения договоров, к Костику. Пускай мальчик ему объяснит, что на три тысячи рублей квитанций мы ему давать не будем, потому что это не деньги. Что сыну, чтобы найти хорошую невесту, надо ездить на хорошей машине, водить девушку в пафосные кабаки, чтобы она забыла про его раскосые глаза и его родню, которая еще недавно незаконно переходила нашу границу и тащила в клетчатых сумках контрафакт. А на три тысячи рублей мы накупим ему… на эту сумму трамвайных билетов.
– Да плюнь ты на него, – посоветовала я.
– Нет, девочка, такие клиенты – это золотой фонд нашей корпорации. Он приведет к нам свою родню. Это хорошая клиентура. Надо потерпеть.
– Это тип «три»? А сколько всего типов?
– Всего? Десять насчитал. И описал признаки. Это для ребят типология разработана. Чтобы не теряли время на изучение. Получают от меня анкету – задают клиенту вопросы, которые в ней указаны, получают ответы и сразу проставляют тип. И спокойно работают, зная, какой тип. Методика работы с типами разработана. Это сокращает время на ненужные разговоры.
Тут и ввалился Славик.
Мы с Илоной как раз стояли у входа, разговаривали. Илона электрически светила всему человечеству. К ней приросла полупрозрачная белая майка, которая обтягивала ее почти знаменитую грудь. И эта грудь под майкой выглядела как две перламутровые раковины, которые изящно загибались вверх. В такие раковины трубят из глубин морских всякие морские боги, например Нептун. Лицо ее и руки румянились свежим загаром.
Ливеншталь всегда одет как манекен из дорогого магазина. На этот раз он облачился в голубой костюм. И приехал на голубом «Мерседесе». На ногах его были светло-бежевые замшевые мокасины. Настоящий декоративный самец. С ним хорошо выходить в свет. И он балагурил, рассказывал анекдоты, уморительно копировал каких-то людей. Честно говоря, Ливеншталь мне очень нравился. По причине моей полной душевной безнадзорности я в него почти влюбилась. И он со мной всегда был очень мил и нежен. Но до большего у нас не доходило. Сципион, к слову сказать, всегда был одет как мясник в джинсы и рубашку неопределенного цвета с закатанными рукавами. От него пахло мужиком, в смысле несло потом и одеколоном.
Увидев Илону, Ливеншталь забыл про меня и страшно возбудился. Наверное, он всегда возбуждался, увидев новую девушку, просто мне раньше не доводилось этого лично наблюдать. Не люблю, когда возбуждаются на других. Чувствую себя так, будто меня обнесли на банкете.
– Познакомишь с девушкой поближе? – льстиво попросил меня Ливеншталь, дохнув в лицо мятной жвачкой.
– Знакомься сам, – холодно ответила я.
Илона вся зарделась и бросила осторожный взгляд на Сципиона. Тот молча курил в сторонке.
– Я Славик, – сказал Ливеншталь, улыбнувшись по-детски, и пригласил Илону в свой автомобиль.
Так и поехали: я со Сципионом, в понимании Илоны – с папой, а Илона – со Славиком. Не знаю, был ли Славик предупрежден, что Илоне не надо говорить, что Сципион не мой отец. При его исключительной болтливости он мог неожиданно просветить девушку.
Мы заехали в парк и там зашли в кафе-мороженое. Сципион все время угрюмо молчал. А Славик травил анекдоты.
На следующий день Славик организовал вечеринку. Дела сердечные он не любил откладывать в долгий ящик. Он заказал столик на летней веранде ресторана «Vаниль». Я понимала, что при моей скромной внешности мне отводится роль дуэньи при Илоне. Рядом с ее исключительной гибкостью, нарочито замедленными кошачьими движениями любая женщина выглядит как девушка с веслом. Соперничать бесполезно. Я попыталась, но сразу поняла, что не потяну.
Илона пришла на вечеринку почти голая: в коротеньком платьице, и грудь ее была слишком открыта. Из одежды на ней болтался практически только фотоаппарат. Он аккуратно размещался на том волнующем месте, где платье заканчивалось. Я предполагала, что под платьем у Илоны и трусов-то нет, просто мягкий пушистый, как соболья спинка, лобок. Но Илона не хотела, чтобы ее приняли за проститутку. И поэтому взяла с собой большой профессиональный фотоаппарат в кожаном чехле, тяжелый, как камень, с которым идут топиться. У кого-то она одолжила этот прибор. Илона сразу уселась так, чтобы за ней все ухаживали. Руки она опустила вниз, безвольно и бессильно. И стала смотреть на бутылку дорогого вина, давая понять, чтобы ей налили бокал. При этом подразумевалось, что ее кавалером буду и я. Но я сразу расставила точки над i. Я сказала ей: «Ухаживать – не моя профессия. Пусть этим занимаются мужчины». Что и не замедлил сделать Ливеншталь.
На меня иронично смотрел Сципион. Он был в компании для меня даже хуже моего родимого отца, такой сдерживающий фактор, который просто мешает жить.
Год назад, до несчастья в Альпах, у меня было очень много эротической энергии. Детской эротической энергии. Тогда я могла попробовать переиграть Илону. Однако часть энергии ушла в землю после аварии на горе. Улетучилась уверенность. Пришли ночные кошмары. Меня мучили видения. Особо часто я видела на Императорском проспекте себя, в карете, запряженной четверкой сказочно изукрашенных лошадей. Я подъезжала в этой карете к подножию памятника папе. Моему папе. Бронзовый папа во весь рост стоял на высоком постаменте. А вокруг отчаянно кричали крупные птицы, наверное, вороны, прямо над головой у папы, и жидкая толпа людей пыталась снести этот памятник, подкапывая его с четырех сторон черными новыми лопатами с белыми древками. А другие люди накидывали папе веревку на шею. Этот сон мне снился слишком часто, чтобы его забыть. Как только он стирался из моей эмоциональной памяти, тотчас он снился снова.
– Ну, выпьем за наших девочек! – провозгласил Ливеншталь, наполнив бокалы.
Сципион криво улыбнулся, показав мне глазами, чтобы я много не пила. Мне хотелось курить. Но я знала, что если потянусь за сигаретой, Сципион начнет меня прилюдно позорить. Ходить с ним куда-то все равно, что идти в колонне военнопленных. Охранник он и есть охранник. Поэтому я тихо шепнула Илоне, что нужно бы посетить туалет. Я поручила ей решить эту ситуацию. Через пять минут Илона, мило улыбнувшись, сказала, что нам надо отлучиться. Мы нашли туалет, и я раскрыла сумочку, достав сигареты и зажигалку. Илона не курила, поэтому она просто ждала, когда я затянусь пару раз. Илона была озабочена своим будущим чуть ли не сильнее меня.
– Пробиться в этот стрип-клуб, равно как и в другой, нереально, – говорила мне Илона, пока я пускала дым. Кстати, впоследствии она повторила эту фразу за столом, кидая призывный взгляд на Ливеншталя. Неужели она надеялась, что он поможет ей устроиться на работу?
А я подумала, что мне-то все равно, потому что мне никогда не разрешат ни мама, ни папа публично заголиться. Я так и сказала в туалете:
– Мне все равно не разрешат родители.
– А где твоя мама, Юлия? – вкрадчиво спросила меня Илона.
Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы спокойно ответить ей:
– Моя мама продолжает жить во Франции. Ей там удобно.
Илона поджала губы в тонкую иголочку.
Я подвела черту:
– Мне наверняка не разрешили бы родители даже попробовать себя в великом деле самообнажения. Хорошо, что мамы нет в Городе. Она у меня вездесущая. Всегда появляется на моем пути в самые неподходящие моменты…
Илона так и не разжала губки.
На мне камнем лежало мое происхождение. Ну, как мне пояснить Илоне, что мне не следует светиться нигде. Что я живу в квартире, с которой не снят арест. Живу под малоизвестной фамилией, потому что звучная фамилия моего отца реально мешала бы мне жить. Зато безродную Илону ничего не сдерживало. И она неслась в бурном потоке, как амурский лосось, который идет на нерест, обдирая себя до позвоночника.
– Я буду бело-черная женщина-вамп! – сказала мне Илона. – Волосы у меня будут белые, как серебро, а белье – черное…
Когда мы уже почти выходили из туалета, Илона прижала мою руку к своей груди и произнесла, глядя мне в глаза:
– Посмотри, какое у меня тело! Такое редко у кого встретишь. Разве меня смогут отсеять с таким-то телом?
Затем она стянула с себя эластичную майку и показала мне свою роскошную грудь. Без лифчика. Правда, такой груди я больше ни у кого не видала. Она, эта ее грудь, произвела на меня глубокое сексуальное впечатление. Я ее хотела. У Илоны вообще было идеальное тело. Абсолютно гладкое, золотистое. Этот здоровый хряк Сципион не зря вцепился своими зубищами в этот золотистый кусок. И Ливеншталь, судя по всему, тоже запал на Илону. Мне положительно не следовало появляться нигде рядом с ней. Я проигрывала. Илона искоса смотрела, какое сексуальное впечатление она произвела на меня. Я мгновенно зашторилась, опустила глаза.
– Ну, как ты думаешь, я пройду туда? – спросила она и уставилась на меня своими бесстыжими глазищами.
Я что-то промямлила в ответ. Хотя была уверена, что Илона с ее напором пройдет даже сквозь стену.
Вернувшись домой в одиночестве, я легла спать. Однако ночью раздался страшный грохот, и я проснулась. Я пошла по квартире – искать причину столь ужасающего звука. И вышла в гостиную – мною двигало одно подозрение. В гостиной на стене много лет ненадежно висела большая картина, изображавшая дикого быка, которого охотники подвесили за задние ноги. Сами охотники красовались тут же, на картине, чванясь своими мускулами. Каждый держал одну руку на гульфике, а другой сжимал холодное оружие – нож. Картина висела над плюшевым диваном, и мама всегда запрещала мне садиться под нею. Это была такая домашняя гильотина.
Войдя в гостиную, я обнаружила, что картина валяется на полу вместе с единственным шурупом, на котором она держалась, а также кусочком обоев. Падая, она выскочила из рамы.
Я нагнулась над ней. Рама местами была повреждена. А позади старого холста обнаружилась черная подкладка, небольшой участок которой был надорван во время падения. И оттуда, из темной глубины, выглядывал уголок белого листа. Я потянула за уголок и вынула файл, в котором лежали три листа плотной казенной бумаги с надписями «Сертификат». Три сертификата. Каждый из них удостоверял право какой-то фирмы на аренду участка земли, расположенной в пойме залива. К сертификатам прилагалась калька с вычерченной картой. Это была земля, на которой сейчас стоял Чайна-таун с его аэропортом, с его небоскребами. Тот самый недоступный объект, о котором мы все мечтали.
Я поводила рукой по подкладке и обнаружила в ней еще что-то небольшое. На этот раз я выудила рукой лазерный диск.
С меня было достаточно открытий. Они меня не на шутку испугали. Я задницей чувствовала, что моя жизнь с этими находками опять повисла на волоске. Я запихнула файл с бумагами и диск в стенной шкаф в туалете, на третью полку. И хотела снова пойти спать. Но потом поняла, что не смогу. Я пошла в туалет, встала на унитазный бачок и достала с верхней полки лазерный диск. В своей комнате я включила ноутбук и вставила диск. Раздался тихий свист. Появился значок вставного устройства. Я кликнула два раза, и диск открылся. На нем было записано трехмерное изображение Чайна-тауна. Но не настоящего, а макета. Четыре небоскреба подпирали небо. Их стены были как бы прозрачны для меня. Внутри каждого из небоскребов ходили лифты. Похоже было, что это компьютерная игра. Я кликнула в левый уголок, и оттуда вдруг выбежал маленький человечек с чемоданчиком и понесся прямо к первому небоскребу. Он вошел в лифт и стал подниматься в нем. Лифт остановился, человечек вышел и побежал по коридору. Он добежал до двери какого-то помещения и вошел туда. Дверь захлопнулась. Потом человечек вышел, потирая руки. Руки его были пустые: чемоданчика больше не было. Затем человечек снова оказался в лифте и снова поехал вверх. На этот раз он доехал лишь до середины и опять вышел и пошел по коридору, всматриваясь в номера комнат. Вот он остановился, сверил номер комнаты с какой-то платой, вошел. Опять дверь закрылась. Обратно он вышел без чемоданчика.
Этот маневр человечек проделывал раз двадцать. Он заходил и в другие небоскребы.
Игра была однообразна. Я пыталась водить мышкой туда-сюда, но человечек действовал по своей программе и на мои попытки помешать ему делать свое дело не реагировал. Наконец я догадалась: игрой надо управлять с пульта. Но пульта у меня не было. Смысла беготни с чемоданчиками по небоскребам я также понять не могла. Похоже, человечек что-то запрятывал. Но орудовал он как-то примитивно.
Измучившись, я все-таки пошла спать, задвинув картину в самый темный угол комнаты, за штору. Сон был ужасен. Мне снилось, что я голая бегаю по берегу моря, вдоль Чайна-тауна, а город горит и взрывается. Я ищу выход, но стена высока, и я все подпрыгиваю около нее, и мне там страшно…

Часть вторая
Путь бабочки

1. Про червячка и бабочку

«Реальность меня разочаровала. Делаю вывод, что и раньше я была на верном пути: меня интересовала не эта отвратительная возня, а магия судьбы и превращений».

В детстве я больше всего любила рассматривать свое тело и старый ботанический атлас. Мое тело было ареной борьбы добра со злом. Поначалу тощее и бледное, безо всякого намека на женский соблазн линии, постепенно оно наливалось в разных, положенных ему местах и становилось похожим на тело девушки-лотоса. На плоской груди набухли соски, потом округлилась грудь, руки стали плавными…
В ботаническом атласе я и находила подсказку всему тому, что происходит на самом деле. Как жизнь превращается в любовь, а потом в смерть. На примере яблока. Дальше него мне не хотелось идти за смертью. А то, как мертвая куколка превращается сначала в червячка, а потом в бабочку, я считала настоящим чудом. Я десятки раз смотрела картинки, где было сфотографировано это превращение, и не могла понять, как здесь обошлось без божественного промысла. Физика и химия тут играют второстепенную роль. Кто-то же вдыхает в бабочку душу! Ну да, комар ведь тоже летает, однако никто его не любит.
Значит, повторяю все сначала: наступает торжественный момент, когда из мертвой маленькой мумии рождается червячок, и он превращается в бабочку. У бабочки есть душа. Но сама по себе бабочка тоже ничего не стоит со своей душой. Бабочка приобретает ценность, только если существуют ценители ее красоты. Вот так все становится на места. Картина мира складывается.
Вопреки заблуждениям ученого мира, у бабочки есть душа, и она жаждет любви. Каждым своим движением она производит красоту. Хотя, говорят, она и живет один день, но мне трудно в это поверить, поскольку погожим летним утром бабочка всегда на своем посту – она порхает и веселит душу. Легкие взмахи ее крыльев притягивают взоры, отвлекая от тяжелых дум и грешной земли. Мало кто пройдет мимо, хоть один раз не взглянув на божественную игру природы, на бабочку. Разве только тот долдон, что считает бабочек вредителями полей и огородов.
Превращение из мерзкого кольчатого червя происходит один раз на протяжении жизни насекомого. Только один, не более. Вот в чем провал операции! В том, что я свой один раз уже использовала!
…Я родилась недоношенная. Два с половиной кило. В роддоме меня положили под стеклянный колпак. Ах, если бы я позже поняла, как мне повезло, какое чудо совершил Господь, дав мне возможность выжить и стать особью женского пола! Если бы я оценила это, то не позволила бы себе еще раз почувствовать холод смерти. Но это случилось. Не знаю, как вышло, что я полюбила рискованную игру между жизнью и смертью. Об этом я расскажу потом. Сначала расскажу о старом мире, который начал рушиться на моих глазах.
У нас дома есть фотографии старого мира, сделанные моим отцом с помощью фотоаппарата ФЭД на черно-белой пленке. Глядя на эти фотографии, блеклые, мутные и на самом деле никакие не черно-белые, а серого и даже зеленоватого оттенка, я плохо представляю, как люди, проживавшие в нашей стране в то время, когда я родилась, находили радость бытия. Иллюминации были только по праздникам – два раза в год. В остальное время на улицах было темно – без огней. Как людям удавалось любить друг друга в этом сером мире? Где накапливался тот гигантский термояд, который толкал людей друг к другу?
Полюбив в том старом не цветном мире, люди забивались друг в друга, как моль забивается в шерстяную кофту, как летучие мыши забиваются в чулан, до наступления волшебного часа. И в темноте в нужный час они выходили на охоту, за чувствами. Они летали, совершенно слепые от рождения, но наделенные особыми локаторами чувств, и ими они находили родственную душу.
Смешные люди. Плохо одетые. Ужасно причесанные. В крутых кудрях. Или вовсе нечесаные. А на толстых хлебных пальцах – золотые кольца с красными камнями. Дефицит. Люди включали свои локаторы и шли с их помощью на тепло и тусклый свет, исходивший от человеческих душ.
В общем, отец и мать полюбили друг друга. Они оба состояли в браках. Но в один и тот же день они договорились разорвать узы тех браков и воссоединились в съемной коммунальной квартире, чтобы родить меня – маленький атом с гигантской волей к жизни…
Этот тусклый, зеленоватый и мутный, как пивная бутылка, период своей жизни я почти не помню. Помню отчетливо, как мама ездила к портнихе, тете Диме (ее звали Домиана), и та что-то кроила на большом, натертом до зеркального блеска коричневом столе, рисовала плоским затертым по краям мелком линии дорожной разметки на ткани. Я в это время съезжала попкой с покатых гладильных досок. Так развлекалась много часов кряду.
Была я в раннем детстве некрасивая и капризная. Я завидовала всем девочкам, у которых были толстые косы и налитые ляжки. К тому же у меня оказались кривые зубы и огромные ступни. Зато я быстро бегала и отчаянно дралась, когда меня обзывали. Прозвищ у меня было много. И все обидные.
Моя бабушка, проживавшая в городе-герое Одессе, увидев меня после долгого перерыва, сказала с характерным остроумием, которое принято тренировать на близких:
– Вижу, вижу, у девочки глазки маленькие, а ножка большая, значит, за доброго человека нам ее не выдать…
Мама обиделась и больше никогда меня к бабушке не привозила.
Папа работал в трех местах. Их никогда не было дома, и я бегала с ключом на шее. Как большинство детей в нашем городе.

* * *

…Все изменилось в один момент. Мой папа внезапно стал губернатором. Необъяснимое превращение простого человека в важную персону. Хорошо, что Юлианий Семенович так подробно мне это объяснил. Хотя я все равно не поняла, почему именно на моего отца указал перст Божий.
Мы жили в то время уже не в коммуналке, а в блочной башне, в кооперативной квартире на окраине города в спальном районе. У нас в квартире стояла чешская полированная стенка, такая низкая и крайне лаконичная, ее полированный фасад украшали только белесые клинья, якобы причуды дерева, которое пошло на производство этой стенки. Были также два кресла и торшер. Был ковер. Хрусталь. Как у всех нормальных людей. Квартиру закрывала тонкая дверь, которую несколько раз вышибали ногой – когда случалось, мы теряли ключи.
Но в тот день к нам в квартиру ввалились незнакомые пьяные дядьки, в руках одного из них была початая бутылка шампанского, и он, осмотрев наше имущество, сказал: «Здесь жить нельзя!» И остальные дядьки, презрительно осмотрев потертые обои и холодильник «Минск», согласно покачали головами.
Назавтра нам поставили новую железную дверь в квартиру. А через месяц мы въехали в другую квартиру, в центре города, около дворца.
Квартира, в которую мы въехали, состояла из двух квартир, она была огромная, с высокими потолками, лепниной и старинным наборным паркетом. Я блуждала по ней, прикидывая, сколько народу из моего старого двора я могу сюда пригласить, чтобы устроить игру в прятки.
Подъезд дома был древний и заплеванный, как египетские пирамиды, которые я увидела спустя много лет, путешествуя в окрестностях Каира. А правая стена, на которой висели помятые почтовые ящики с заплатками газетных брендов – чаще всего, «Советской России» и «Труда», вся была в трещинах и щелях между кирпичной кладкой, как Стена плача. Туда-то, наверное, древние евреи, живущие в нашем доме, засовывали записки к еврейскому Богу с просьбами типа: дорогой Бог, вразуми мою дочь, дай ей побольше ума и жениха хорошего!
В подъезде воняло крепкой смесью кошачьей и человечьей мочи. В наш подъезд заходили помочиться разного рода люди, спешащие по делам в центре города. Платных туалетов в нашем городе тогда еще не было, а дом удобно был расположен на торговых путях и на подступах к туристическим объектам.
Когда лифт поднимался вверх, он дрожал и явно хотел упасть. И если подняться до последнего этажа, там начиналась маленькая лестница, которая вела на чердак. Дверь на чердак не запиралась.
Мама для начала добрых перемен в моей жизни устроила меня в другую школу, в центральную, мало того, это была школа при какой-то международной организации, кажется при ЮНЕСКО. С преподаванием ряда предметов на английском языке. Мне было четырнадцать лет. На дворе была ранняя веселая бандитская демократия. Каждый день по городу мотались люди с флагами. Поэтому в школе учились не только дети знати, но и простые дети коммуналок. Наш класс был поделен на две части. Одна часть углубленно изучала английский язык, а другая часть его учила не углубляясь. И в этой другой части я встретила свою первую любовь. Это был мальчик Рома из трудной семьи. Папа у него был обыкновенный военный. А мама – медсестра.

2. Про Рому, который был из трудной семьи

«Из всех наших мальчиков в классе только он один заставлял меня цепенеть. Он смотрел на меня равнодушно и безжалостно. На мои жалкие блеклые волосы, кривые зубы и светлые глаза».

Случилось это почти четыре года назад. К тому времени я уже год проучилась в новой школе. Рома… Он был самый высокий и крепкий. Широкий в кости. Его рука с широким запястьем уже обрастала мужской растительностью и заставляла меня неотрывно вглядываться в нее, представляя, какая это рука там, под серым рукавом его простой грубой рубашки. Голос у него был ломкий, с хрипотцой. У него были широкие, как сковорода, ладони и упрямый загривок. Глаза Ромы были того исключительного светло-голубого цвета, какого с трудом добиваются девушки с помощью линз. Он любил смотреть прямо в глаза учителям. За эту его странную манеру Рому, должно быть, назначили старостой класса.
Он меня не замечал. Я испытывала разнообразные эмоции в его присутствии. У меня пробегали мурашки по коже, если он равнодушно смотрел в мою сторону. У меня мокрело в трусах, и я мгновенно покрывалась потом, если мы соприкасались руками на физкультуре. Я шла в школу как на праздник лишь потому, что там был Рома. В его присутствии я не могла думать, плохо решала задачки, я вся превращалась в чувство. Короче, я была влюблена в Рому смертельно. Рома был самый завидный парень из всех, и шансы мои были невелики, но я рассчитывала на взаимность, потому что по характеру я была лидером. Воспоминание о том, как я из белого червячка превратилась в мотылька, пыльную дрянь, но ведь летающую, жило во мне, и моя генетическая программа упрямо гнала меня туда, где я неизбежно превращусь в бабочку ослепительной красоты. В моих слабеньких пыльных крылышках был заключен генетический код, который неминуемо вел меня к победе над земным притяжением. Я знала, что наступит день, и я оторвусь от серой земли, от ее пыльной поверхности и воспарю, налившись ярчайшими красками, блистая в солнечном свете. И не могла бы смириться, если бы мой шанс прошел мимо меня.
Роману тяжело жилось на свете. Его отец, военный, мало получал. А его мама была средний медперсонал. Медсестра. Начиная с шестого класса, Рома подрабатывал. Тогда стало модно мыть окна и фары у машин, когда машины останавливались на светофоре.
После школы Роман заходил к школьной уборщице, брал в кладовке свое личное ведро, тряпочки и шел на перекресток к Главной площади, где на светофоре пыхтело огромное количество немытых машин. Рома «держал» это место. Он был бригадир шайки маленьких оборванцев, которые крутились в этом уличном бизнесе.
Как только машины тормозили на светофоре, с обочин, со всех концов, к машинам неслись пионэры с тряпками и ведрами. Они брызгали на переднее и заднее стекло жидкостью под названием «Секунда» и протирали стекло, размазывая грязь. Мой Рома строго следил, чтобы водители оплачивали навязанные им услуги. Если кто-то негостеприимно закрывал окошко, демонстрируя свое пренебрежение к пионерам с тряпками, Рома шел вразвалочку к такому водителю, недвусмысленно размахивая большой палкой… На Сенаторской всегда были пробки, рвануть с места водитель не мог, и поэтому, завидев молодца с палкой, водители старались приготовить мятые десятки для детей. В этом случае Рома спокойно отходил в сторону.
Я приклеилась к бригаде, чтобы быть рядом с Романом. После занятий прямо на школьную форму я напяливала спортивный костюм «Адидас», надевала кроссовки и как рядовой член бригады шла на площадь. Я протирала стекла у машин лучше и быстрее малышей, потому что я была долговязая с длинными руками. Роман никогда не подходил ко мне помочь, а снисходительно взирал на мою активность откуда-то сбоку.
К вечеру, закончив трудовую вахту и рассчитавшись с малышней, которая сдавала Роману выручку, он, насвистывая, отправлялся домой со своим ведерком, чтобы утром снова принести его в школу. Сам он мыл машины уже очень редко. Но ведро с собой таскал.
И вот как-то шли мы с ним домой, он с ведром, а я просто так, счастливая от близости с ним, светило солнце, весна разливалась по организму целительным бальзамом. Сердце ухало в предвкушении счастья. Роман, по-видимому, оценив мою преданность, удостоил меня беседой, пересказывал историческую книжку, которую он читал в свободное время. Это была книжка о Древней Руси. Самый скучный, по-моему, период в истории. Много имен, какие-то князья, которых я не могла запомнить. Роман сыпал их именами, будто именами соседей по дому. А я все время прислушивалась, что у меня происходит в трусах. А там что-то тихо булькало и исторгало соки. И вдруг Роман говорит: «Я знаю, где можно достать пиво в банках!»
Пиво в банках – это тогда был страшный дефицит. Вообще пиво было дефицитом. Ну, не для моего папы, конечно, а в городе. Можно было купить «Жигулевское» в бутылках, постояв в очереди. Но в банках импортное пиво купить было нельзя. Но Роман знал, где можно. Честно говоря, я думаю, что он не очень понимал, что я – дочка большого начальника и что пиво в банках для меня – это не кольцо с черным бриллиантом, просто он хотел похвалиться, какой он крутой. И я пошла с ним задворками к какому-то магазину-распределителю, расположенному во дворах в подвале. На подвале было написано «Изысканные напитки». Роман сказал мне: «Подожди!», а сам исчез в проеме этой двери. И вскоре вернулся с ведром, в котором лежали банки с импортным пивом. И вот тут мы пошли в мой подъезд, поднялись на трясучем лифте на последний этаж, а там открыли дверь на чердак…

На чердаке было пусто, пыльно и обитаемо. Тут явно жили по вечерам. У стены стоял матрас на козлах – чей-то печальный ночлег. Мы на него сели, и Роман открыл обе банки с пивом, для себя и для меня. Вообще-то пиво в банках у нас дома водилось без ограничения, но родители мне никогда не разрешали его пить, папа держал меня очень строго, по-советски. У меня не было ничего такого, чем бы я могла отличаться от детей, у которых папы были обычные. Родители не вошли во вкус шикарной жизни, они горели на работе и боролись за демократию. Правда, папа периодически появлялся в телевизоре с бокалом шампанского и галстуке-бабочке, он любил актерствовать. В отсутствие родителей я могла бы потреблять и пиво, и вино, если бы захотела. Но во-первых, я не хотела, а во-вторых, боялась мамино-папиного гнева.
Я смело хлебнула пива из холодной банки, будто каждый день пила его «заместо кваса». Нам стало весело, и мы впервые с тех пор, как я положила глаз на Романа, разговорились. Я спросила Рому, зачем он эксплуатирует малышей. В подчинении Романа была небольшая бригада из пяти ребятишек – все не старше пятого класса. Когда мы прибежали с ним на площадь, дети уже ждали нас на тротуаре с ведрами и тряпками, но работать не начинали. Едва мы появились, они начинали орать: «Ромка приехал! С чувихой!» – и радостно неслись к машинам.
– С чего ты взяла, что я их эксплуатирую? – обиделся Роман. – Я их крышую. Если бы не я, они бы своих заработанных рублей не увидели бы вообще. Их бы отняли, пока они к дому топают. Поэтому я их спасаю. И беру за это всего десять процентов. Если они зарабатывают за полдня три тысячи рублей на всю гоп-компанию, то мои из них только триста.
– А почему ты сам мало моешь?
– Я смотрю, чтобы никто из них не попал под машину, чтоб не обидели. И потом, я такой здоровый, если я подойду к тачке с тряпкой, на меня посмотрят как на идиота. Другое дело, когда малышня. Или, например, ты…
Мы придвигались с ним друг к другу все ближе и ближе. И вот наконец наши бедра соприкоснулись. И мы плотно прижались друг к другу бедрами. Меня било током. Между ног сладко клокотала жидкость. Роман отставил в сторону банку с пивом и обнял меня всю. Я лежала у него на коленях, умирая от счастья, а он целовал меня в губы, расстегивая кофточку. Под кофточкой у меня была весьма небогатая размером грудь, весьма. У девчонок в классе были груди гораздо внушительнее моей. Но Романа это обстоятельство, по-видимому, не волновало. Он собрал мою грудку в ладонь и начал ее целовать. Через две минуты его рука была в моих трусах. Джинсы полетели в сторону. Под его рукой я вся выгнулась и неожиданно почувствовала момент наивысшего напряжения, вся кровь прилила туда, где была его рука, и я, крича и стоная, испытала сладкий оргазм. Когда он расстегнул свои джинсы и вынул то, что топорщило их и гипнотизировало меня все время, я уже лежала расслабленная и ничего не хотела. Роман обиделся. Я почувствовала к нему братскую любовь, собралась с силами и сказала: «Сейчас…» И стала снимать трусики. Он испугался и сказал: «Не надо. Это я так… пошутил». Тут обиделась я. «Что значит – пошутил?» – «Да ничего. Рано нам еще. Вот закончим школу – поженимся». И в этот момент я почувствовала себя женой.
Теперь у нас с Романом появилась тайна. В классе никто не догадывался, что между нами произошло. Но мое поведение сильно изменилось. Я уже ничего никому не доказывала. Я и так стала самой главной. Единственное, что мучило: хотелось с кем-нибудь поделиться, но я понимала, что это опасно. Протреплется даже Машка, моя лучшая подруга.
Тем временем мои интимные отношения с Романом должны были выйти на новый уровень. Я этого хотела. И, дождавшись, когда папа уехал в заграничную командировку, а мама располагала своим временем и тратила его с толком, на себя, я пригласила Рому к нам домой. Когда мы вошли в квартиру, Роман присвистнул: хоромы! Оказывается, его семья жила в двухкомнатной хрущобе. Еще у него была младшая сестра. Об отдельной комнате Роман и не мечтал.
В спальне моих родителей мы сразу же увалились на широкую родительскую постель, сняли с себя все и стали увлеченно изучать друг друга безо всякого стыда. Наша тяга друг к другу была столь сильна, что Роман кончил прямо на меня, с недоумением зажимая свой большой член в руках. Я расхохоталась, когда увидела этот фонтанчик.
Продолжили мы очень скоро. На этот раз дело было доведено до конца. Роман не сломался и не струсил, и я триумфально лишилась девственности на родительской постели. Роман испугался потом, когда увидел кровь. Он сильно побледнел. А я быстренько стащила простынь с постели и понесла ее в ванную комнату, а там засунула в стиральную машину и запустила режим скоростной стирки. Пододеяльник я на всякий случай облила абрикосовым соком, чтобы мама подумала, что я лежа смотрела телик в родительской спальне и пролила сок. Поругает и забудет.
С той поры и повелось: как только родители уезжали по делам, мы с Романом бежали ко мне домой и занимались любовью, как взрослые.
Однажды нас застукала прислуга. Дуняша пришла убрать квартиру в отсутствие хозяев и вдруг услышала шум и возню в маминой спальне. Я, лежа под Романом, видела, как Дуняша подошла к двери и сквозь щель одним глазом посмотрела, кто оскверняет спальню главного человека города. И, встретившись со мной взглядом, тихо спиной отступила… Рома ничего не знал. Думаю, что он умер бы от страха.
Одно меня беспокоило: он стал привыкать ко мне и уже считал, что все, что я даю ему, это в порядке вещей. До восемнадцати лет, когда мы сможем пожениться, было долгих три с половиной года. А если он меня разлюбит? Тогда я его убью, – решила я. И себя тоже. Потом.

3. Про вторую чашу…

«Я дам тебе один совет: если мальчик твой – русский, он должен любить страдание. Заставь его страдать, и он никогда тебя не забудет».

Моя первая любовь так поглотила все мое существо, что я соорудила себе в воображении целую будущую жизнь. Как мы поженимся с Ромой. Сколько у нас будет детей. Как будем ездить на рыбалку в далекую псковскую деревню, где у родителей Романа есть дом. Одно меня мучило: долгое ожидание этого прекрасного будущего. Перепрыгнуть через годы, которые отделяли меня от этого бесконечного счастья! Тем временем Рома никогда о будущем не говорил. Он всегда рассказывал мне о настоящем. О том, что его отцу, политработнику в армии, не платят зарплату, и по ночам он разгружает мешки на вокзале. Что мать его бегает по домам, делая уколы за деньги. А сестренка кашляет уже год, и, возможно, это аллергическая астма. И почему-то плохо стала ходить.
Не выдержав этого груза проблем своего любимого, я рассказала все Машке. Другой подруги у меня так и не появилось больше никогда. Она настолько пластична, что я при моем ужасном характере, при моей всегдашней готовности к драке и отпору, я ни разу не сумела с ней поссориться – она неизменно отходила в сторону и оттуда смотрела на меня с жалостью и любовью. Машка – это было мое второе я, намного лучшее, чем первое.
И вот однажды Машка мне сказала, что следует погадать на будущее. И что она знает гадалку на кофе, которая может погадать. Вообще мне было странно, что гадалка согласилась прийти по моему заказу. Не знаю, что наболтала ей Машка, но гадалка согласилась за пятьдесят долларов погадать мне на кофе. Детям ведь не гадают, если только они не отпрыски царской фамилии. Так что логика подсказывала мне, что гадалка Машкина – какая-нибудь халтурщица, у которой фигово с клиентурой. Но выбора у меня не было. Я лично никаких других вариантов для себя не видела. В гадальном салоне меня просто выставили бы за дверь и позвонили бы маме.
Мы встретились втроем около кафе «Шоколадница». В те годы у нас в городе выпить густого кофе можно было только в нескольких местах. Я заранее заняла очередь. И когда гадалка с Машкой появились, я уже была на подступах к желанной двери. Гадалка на кофейной гуще оказалась не похожей на типовую цыганку с картами. Это была худющая девка, с пухлым портфелем, a la кандидат всяческих наук. Одета она была бедно, на ней не было ни одного атрибута традиционной служительницы потусторонних сил. В этом я кое-чего понимала. У бабушки моей в одесском дворе жила цыганская семья, которая промышляла гаданием (тогда еще цыгане не работали по герачу, а зарабатывали честно – традиционными цыганскими промыслами), так вот, тетя Стеллочка была настоящей гадалкой – в золотых монистах, юбках, в браслетах, и беспрерывно повторяла: «Позолоти ручку – скажу всю правду». Правду она не говорила никому, так, одно-два слова, а в остальном – туману напускала. Людям нравилось ее гадание, потому что она никому не говорила плохого, и семья тети Стеллы процветала по тем годам. Тетя Стеллочка не была никакой цыганкой, она родилась в хорошей еврейской семье. Ее папа был старьевщик.
Мы попросили столик в углу зала. Я заказала три чашки кофе по-восточному и пирожных. Притом что я ужасно разговорчива, я изо всех сил молчала, чтобы не разболтать гадалке ничего про себя, для чистоты эксперимента.
Нам принесли три турки с кофе. Каждая из нас взяла свою турку, и мы разлили густой напиток. Гадалка, а звали ее Света, вдруг сказала: «Я не буду кофе, мне, пожалуйста, чай».
И тогда я, выпив одну чашку, принялась за следующую. Хотя крепкий кофе мне было нельзя из-за подростковых шумов в сердце.
Света молча и сосредоточенно пила чай, ела пирожные и искоса посматривала на нас с Машкой. Свете было точно больше тридцати лет. Она была, наверное, старая дева – кому нужно такое чудище? Была она голодна и бедно одета. Свой портфель она зажала между ног, будто он был набит бриллиантами. Я спросила ее: «Может, вы еще хотите?», и она сразу же согласилась. Машка из-за ее спины кивала мне одобрительно. Мол, я правильно себя веду.
Я уже выпила обе чашки кофе, сердце у меня колотилась, как на экзамене, а чашки стояли рядом, гуща постепенно высыхала внутри них.
Света наконец усладила свой организм и вытерла губы салфеткой.
– Ну, готово, наверное? – спросила она меня, осмотрев чашки. На меня она взглянула только раз. – Какая чашка была первая?
– Вот эта, правая. С губной помадой.
Гадалка взяла чашку в руки безо всякого интереса, повертела и вдруг отставила в сторону, внимательно уставившись на меня в упор и, мотая головой, приговаривая сквозь зубы: «Нет, нет, не может быть…» Потом схватила вторую чашку и долго изучала ее содержимое, как дореволюционные доктора изучали анализ кала тяжелобольного. И вот она тряхнула головой и торжественно произнесла:
– Твой отец очень большой человек. И у тебя на сегодня нет своей судьбы. Ты не можешь отдаться своей любви, которая у тебя есть. Потому что твой путь – это путь долга. И ты пойдешь путем долга. Вот она, твоя широкая дорога в будущее. Ты уедешь очень далеко и вернешься не скоро. Твои родители потеряют свое положение. Попадут в изгнание. И дальше… – она шумно вздохнула, – дальше я ничего не могу предсказать, потому что все тонет в тумане.
– Может, вторая чашка… – робко предположила я.
– Вторая чашка – это второй путь. Нельзя одновременно идти двумя путями. Если бы тебе было хотя бы лет двадцать, ты могла бы выбирать, но ты совсем маленькая, и твоя судьба будет складываться так, как захотят твои родители и другие очень большие люди. Так будет продолжаться несколько лет… – Тут она запнулась. Внимательно посмотрела на меня и сказала: – Ладно, пусть будет другая чашка… – Она взяла в руки другую чашку, и руки ее задрожали.
За спиной Светы Машка делала мне огромные глаза, крутила пальцем вокруг виска и закусывала нижнюю губу. Машка лицом производила чудеса. Она мимикой и жестом уговаривала меня не принимать всерьез Светино вранье, показывая, что Света – чокнутая. Маша хотела поступать в театральное. Ее отец был актером одного из наших театров. Лицо у Маши было живое, она могла им выразить любую эмоцию.
Света долго что-то вынюхивала в чашечке, крутила ее в руках. Потом отставила и спросила меня в упор:
– Слушай, а чего ты хочешь?
Я, стараясь не торопиться, объяснила, что очень люблю мальчика из нашего класса и хочу его заставить любить меня так же сильно и, главное, всю жизнь. «Я хочу быть счастливой, как мама с папой».
– Да, любовь у тебя большая, – согласилась Света. – Но она недолгая.
– А я хочу, чтобы на всю жизнь, – упрямо сказала я.
– Это, конечно, не по контракту, но я дам тебе один совет: если мальчик твой – русский мальчик, он должен любить страдание. Заставь его страдать, и он никогда тебя не забудет, – Света облизала сухие бледные губы. – Только я не знаю, сумеешь ли ты. Некоторым женщинам это дается от рождения, я имею в виду роковые страсти, а некоторые этому учатся. Ну, у твоих родителей, наверное, денег куры не клюют, они тебе любых учителей наймут, если ты захочешь.
– А если мой мальчик – нерусский, еврей, к примеру?
– Тогда ты должна сделать его счастливым, и он будет твой.
– А если он англичанин?
– Ну, он же на самом деле русский? У тебя же не три мальчика?
Мне сильно не понравилось ее гадание. И я настойчиво подвинула ей вторую чашку и попросила:
– Ну, давайте по второй погадаем. Может, в первой все было неправильно. Я ее очень быстро выпила…
– Вторая чашка – это нечестно. Вторую можно только через год… – бормотала Света, сжимая ногами свой священный портфель.
– Ну, пожалуйста, Свет… – жалобным голоском попросила за меня Машка.
Но Света, видимо, что-то для себя решила и, посмотрев на часы, заявила:
– Девочки, у меня через полчаса ученый совет, и я должна торопиться. А вы, – вдруг перешла она со мной на «вы», – приходите ко мне через десять лет. За второй чашкой…
И она, схватив свой пухлый портфель, смылась.
Мы с Машкой заказали еще пирожных. И Машка разочарованно определила:
– Контракт она не отработала. А ведь такие были рекомендации…
– Машк, скажи честно, почему она согласилась мне гадать?
– Да не почему. Деньги ей нужны. И все.
– Она знала, сколько мне лет?
– Ничего она не знала – ей все равно. Я как пообещала ей пятьдесят баксов – она без разговоров согласилась. Слушай, а давай украдем из кафе твою вторую чашку? – предложила Машка.
Мы достали из рюкзачка целлофановый пакет и незаметно сунули туда вторую чашку. У меня дома сохранить эту чашку было нереально трудно. Дуняша добиралась даже до темных углов в кладовке, потихоньку обшаривала и мою комнату. Я всюду находила следы ее бурной деятельности. Поэтому я засунула чашку в стенной шкаф в туалете, на самую верхнюю полку. И про нее забыла.

4. Про изгнание из рая

«В Раю все были равны. Но потом случилось грехопадение. И все рухнуло. Я должна была пойти в высший свет, а он – в дворницкую».

Боже, как я отдалась любовной лихорадке! Посмотрел – не посмотрел. Нет, посмотрел не так. Записку. Срочно. Нет, порвать. Лучше сказать лично. Ой, посмотрел на Машку. Нет, на доску посмотрел.
И одновременно я отдалась страху с ужасом. Это был такой вспученный океан внутри меня. Я часто думала о беременности, о позоре, об изгнании из Рая. И этот ужас придавал нашим отношениям остроту. Страх, запрет и прорыв в неизведанные телесные глубины. Естественно, я перестала учиться. И родители, к счастью, ничего этого не замечали. Иначе придавили бы значительно раньше.
А сегодня все рухнуло. В разгар нашего с Романом мероприятия на пороге спальни появилась моя мать. Я момент маминого появления не засекла. Я лишь услышала визг.
На лице моей матери был написан неподдельный ужас. Лицо ее перекосилось, побагровело, и она завизжала не человеческим, а каким-то поросячьим визгом:
– Тва-арь!
Роман застыл, боясь повернуться. А я поняла, что ситуация свершилась, и сделать ничего нельзя. А впереди предстояло объяснение с отцом.
Я сказала:
– Мама, выйди, я оденусь.
– Я хочу тебя убить, – сказала мама и вышла.
Роман позорно бежал, натянув на голову майку. Я держала мать за руки. А мать кричала:
– Дай мне разглядеть этого Ромео! Я убью его!
…Три дня меня мать не пускала в школу, запирая на ключ мою комнату. И отпирала она меня только вечером, когда приходила с работы. Три дня я ничего не ела. Дуняше, видимо, запретили меня кормить. Я решила, что мать уморит меня голодом.
Я не знаю, что мама сказала отцу, но когда он вернулся из командировки, между нами состоялся разговор. Скосив глаза в сторону от смущения, тщательно подбирая слова, отец огласил вердикт:
– Доча! Сейчас время такое… надо получать образование настоящее, за границей. Тут спонсоры нашлись и предложили отправить тебя в Париж учиться. Хочешь в Париж? Эйфелева башня, французский язык не как в вашей школе, а по-настоящему. А потом в Сорбонну поступишь, на юриста. В общем, мы с мамой решили так – ты поедешь!
При этом отец так выразительно посмотрел на меня, что сердце у меня упало.
Судьба и родительская воля все решали за меня. Самой мне оставалось сделать только одно: заставить Романа страдать и не забывать меня. Но как?
Мать отключила в моей комнате телефон и не давала мне даже поговорить с Машкой, узнать, как дела в классе. В школу я больше не ходила – отец забрал оттуда документы, оставив весь педагогический состав в недоумении, ведь это была лучшая школа города.
Когда я совершенно была уже подавлена голодом и одиночеством, мать пришла ко мне в комнату и, усевшись на мою кровать, обняла меня за плечи.
– Джулия, – сказала она. – Я все понимаю про сексуальную революцию и раннее созревание. Но ведь у тебя дело не в этом. Ты связалась с неподходящим мальчиком. Я все про него и его семью выяснила. Это плохая семья. Они плохо относятся к твоему папе. Ты бы еще дворника себе подыскала на улице и отдалась бы ему.
– Что вы с ним сделали? – заорала я. – Я убью себя, если вы с ним что-то сделали!
– С ним ничего не сделали. Мы не хотим скандала. Газетных статей про развратную дочь большого человека. Глубокомысленных сентенций про бесхозность поколения. Пусть они тренируются на своих детях. Если хочешь знать, я вообще ничего не сказала твоему отцу. Можешь целовать мне руки. Но ты уедешь отсюда и получишь правильное образование. Ты должна чувствовать себя элитой и общаться с подходящим кругом людей. Ты обязана хранить высокий моральный авторитет нашей семьи. Понимаешь? Несчастье, которое случилось с тобой, не должно отразиться на твоей грядущей судьбе. Вдали все забудется.
Я начала торговаться с матерью.
– Дай мне попрощаться с ним и взять у него клятву верности.
– Нет. Ты уедешь безо всякого прощания.
– Мама, я хочу выйти за него замуж. Я его люблю.
– Джулия. Тебе тринадцать, тьфу, пятнадцать лет… Опомнись. Какой замуж? Это смешно.
– Не смешно. Мы подождем несколько лет и поженимся.
– Вы пойдете разными дорогами. Ты – в высший свет, он – в дворницкую. Это запрограммировано в ваших генах. Он – из быдла, то есть из народа, разве ты не видишь? Кто у него отец? Солдафон! Кто мать? Медсестра. Клизьмы ставит за деньги. Задницы вытирает. Вообще-то, Джулия, мы тебя хотим выдать замуж за потомка русского императорского дома. Сообрази разницу. Ощущаешь или надо объяснять?
– Это какого потомка? Того самого Гоги, что ли?
– А что тебе не нравится в том самом Гоги? Красивый, воспитанный и скромный мальчик, который хранит семейную честь.
– Мам, ты сама говорила, а я подслушала, что у этой семьи нет средств. Они живут в Испании как люди среднего класса. А Ромка, может, генералом станет. Он знаешь какой способный? Он самый способный в нашем классе. Он учится на круглые пятерки и идет на золотую медаль.
– Генералом он не станет. У генерала есть свой сын… Что касается средств… иногда титул важнее. Средства будут, если будет власть. Кстати, это очень непросто устроить, чтобы Гоги на тебе женился. Для этого у тебя тоже должен быть титул, соответствующий императорскому дому. Допустим, ты была бы владетельной принцессой…
– Ну, вот видишь, сама же признаешь, что это все авантюра и ваши старческие бредни.
– Нет, не авантюра. Ельцины купили для Татьяны замок, и она вместе с замком получила титул. Правда, этот титул не императорского дома. Но с деньгами сейчас можно все. Отец узнавал: если купить остров с замком – владения какого-нибудь отпрыска императорского дома, то ты становишься владетельной принцессой, то есть вместе с замком к тебе переходит титул. Понимаешь? Тогда ты войдешь в мировую элиту, а не в прихожую Роминой квартиры, чтобы познакомиться с его мамой. Рома твой из народа, в наше время это уже фатально.
– Мама, что такое «из народа»? Разве вы с папой были не из народа? У нас бабушка в Одессе с туалетом во дворе живет.
– Не притворяйся, Джулия, что ты не знаешь правил. Народ – этот тот, кто сам по себе без спроса рождается и сам умирает в безвестности. Как беспородные псы, которые бегают по улицам. Раньше, при Советской власти, для народа были устроены вертикальные лестницы вверх – через образование. Одаренные люди даже, бывало, прорывались в элиту, через науку или через участие в общественной жизни. Как твой отец. Но с этим покончено. Щель закрылась. В наше время образование человеку из народа не поможет. Даже повредит. Претензии образуются, а возможностей нет. Начнет пить. Станет неудачником. Сломается. Как мы объясним обществу, что наша дочь захотела на дно?
Моя мать была непреклонна. Она не допускала даже мысль о том, что наши с Романом судьбы могут еще раз пересечься. Впоследствии, когда я трезво обдумывала эту ситуацию, я поняла, что мать поступила как хозяйка породистой суки, которую на прогулке трахнул дворовый кобель.

5. Про ссылку в Париж

«Те, кто стоит выше нас, всегда видят дальше. Они отняли у меня неправильное счастье и заменили его правильными перспективами».

Через две недели мать отвезла меня к частному врачу-гинекологу. Гинеколог была симпатичная тетка лет сорока. Она молча мяла мой живот, приветливо мне улыбаясь. Потом сказала: «Вставай». И выписала мне противозачаточные таблетки. С ними я и поехала в Париж. Думаю, если бы я оказалась беременна, то мне сделали бы аборт тут же, в кабинете, заткнули бы рот кляпом, привязали бы к креслу и сделали бы.
Ощущение пережитого унижения сидело во мне как острый гвоздь и доставляло боль в области сердца.
Больше до отъезда в Париж я Романа не видела. Я сидела целыми днями у окна своей комнаты и смотрела во двор. Я надеялась, что Роман появится под окном, и тогда я смогу бросить ему записку. И мы с ним убежим куда-нибудь. А там – глядишь, родители простят нас, и все как-нибудь уладится. Но Роман так и не появился. Зато под моим окном я часто видела прогуливающегося начальника отцовской охраны – Сципиона. Такая у него была кличка. Ее дали охраннику мои одноклассники, которые видели этого огромного дядьку. Он приезжал за мной в школу несколько раз. И я, издеваясь над ним, убегала, даже забиралась на крышу небольшого домика неподалеку от школы и следила оттуда, как охранники бегают по приказу Сципиона, а он им командует: «Осмотреть все парадные! Под машинами посмотреть!»
17 апреля это было. В этот день я улетала в Париж. Вместе с мамой. Я вижу тот день так ясно, как будто он был вчера. Мать обращается со мной подчеркнуто-отстраненно. В самолете я с ней не разговариваю. Я ее ненавижу. Я читаю книжку. То есть я смотрю в книгу и вижу там фигу. Мать тоже сидит с независимым видом. Прямо из аэропорта она отвозит меня в школу под Парижем. Короче говоря, в привилегированную тюрьму.
Школа расположена в уютном месте. Скромная. Для среднего класса. Здесь учатся дети врачей и адвокатов. Никаких арабских шейхов, ни детей русских богачей. Из русских я одна и еще хилый мальчик из Сибири, кажется, внук какого-то губернатора, Егорка. Для сибиряка Егорка был на диво робок душой, чрезвычайно слаб физически, и я взяла его под свое крыло. Он с детства рос во Франции. Мне кажется, что он с голубизной. Мы с ним подружились. Кажется, он в меня влюбился, впрочем, как в свою маму.
Конные прогулки в Булонском лесу, парижские музеи, чудесный климат сделали свое дело – я забыла и российскую слякоть, и свои страдания. Я отлично учусь и скоро стану самой лучшей не только в моей группе, но и во всей школе. Передо мной открывается перспектива поступить в Сорбонну бесплатно, в лучший в мире юридический колледж. Быть лучшей, стремиться к успеху – это стало для меня самой главной целью. Среди расслабленных ровесников я отличаюсь завидной волей к победе и отличными спортивными достижениями. Я мечу гандбольный мяч далеко, я прыгаю в длину как негритянская легкоатлетка и стреляю из лука.
Все девочки в школе без ума от нашего учителя физкультуры мосье Пьера. Он симпатичный парень, и я от скуки с ним кокетничаю. Он очень горячо отреагировал на это, причем совершенно всерьез. Я уже привыкла к тому, что моя природная воля города берет, поэтому меня даже не удивило, что мосье предпочел мое тяжелое русское кокетство уклончивым ухаживаниям мелковатых французских девочек.
Обычно я придуривалась на физкультуре и делала вид, что не могу освоить упражнения на коне или попадание мячом в корзину на баскетболе. Я била все мимо и мимо корзинки, причем делала вид, что ужасно расстроена этим. Ну, как тут не помочь бедняжке, то есть мне? И мосье Пьер любезно предложил мне позаниматься дополнительно. Уж я мазала мимо корзины, сколько хватало сил, мне это стоило большого труда при моей долговязости и природной ловкости рук. Я предусмотрительно не надела под майку лифчик, и развившаяся наконец на французской капусте грудь моя ходуном ходила под тесной маечкой. Наконец я так устала упражняться, что рухнула на маты в углу зала и заплакала. Мосье, окрыленный, поскакал меня утешать. И так увлекся, что залез своими ручонками мне под майку, а потом и вовсе взгромоздился на меня, не в силах сдержать чувств. Он шептал, что без ума от меня… Потом спросил шепотом: ведь ты не девственница? Я отводила глаза и сжимала колени. Мне нравилось доводить бедного парня, хотя я сама готова была ему отдаться, но посчитала, что уж это точно полный блуд…
По-моему, после этого случая мосье Пьер что-то понял про меня и совсем перестал смотреть в мою сторону. Он меня наказывал холодностью. А может, и впрямь возненавидел?
Машка написала мне из дома письмо.
Рома, писала она, месяц не появлялся в школе, говорят, сильно болел. Когда вернулся – был бледен и неразговорчив. В отсутствие его команду мойщиков машин перекупил конкурент из параллельного класса. Все ждали, что Роман снесет ему череп, но он даже не стал с ним разговаривать.
Он крепился несколько месяцев, ни о чем у Машки не спрашивал. А на новогоднем вечере напился портвейна и спросил Машку с кривой ухмылкой: «Куда Юлька делась?» И Машка, сделав строгое лицо, дала ему мой парижский адрес. Но он мне так и не написал…
Зато я ему пишу почти каждый день. Я пишу ему про все: про то, какой красивый Париж, пишу про мосье Пьера, ну, не всю правду, а так… чтобы знал, что за мной ухаживают и другие… про то, что скакать на лошади галопом – чистое наслажденье, и про то, как я хочу безумствовать рядом с ним, с Романом. Так пишут письма из тюрьмы, как писала я. Письма я складываю в свой шкафчик и запираю его на ключ, чтобы никто не мог их прочитать. Впрочем, я волнуюсь напрасно, потому что прочитать по-русски в нашей парижской школе не может никто, кроме хилого мальчика из Сибири. Но ему и в голову не приходило, что рядом с ним мается такой писатель, как я.
В Париже я до ужаса полюбила экстрим. Игру между жизнью и смертью. Сначала я пристрастилась прыгать в бассейне с вышки. Сердце мое сладко замирало от страха, ухало в пропасть внизу живота, а потом привыкло. Когда привыкло – стало буднично. Такого кайфа я уже не получала.
Тогда я освоила другие игры. Зимой я катаюсь в Альпах на горных лыжах и на сноуборде. Причем выбираю самые крутые склоны.
Я много раз видела, как катальщики падают, летят кубарем и не могут остановиться, ломают конечности, но это только заводило меня на дальнейшее безумство. В обыденной школьной жизни мне не хватало перца и эмоций.
Мать с отцом очень обеспокоились моей страстью к экстриму. Они многократно проводили со мной воспитательные беседы о том, что есть более безопасные виды спорта. Но я только смеялась в ответ и делала страшные глаза: мол, знаю, знаю, какие это виды…
Мама злилась не на шутку.
На летние каникулы меня отправили на Лазурный Берег. В лагерь. Прерываю дневник – там не будет места, куда я смогу его прятать.

* * *

А в рождественские каникулы, ровно через полгода, я с несколькими учениками и преподавателем физкультуры мосье Пьером выехала в детский горнолыжный лагерь в Альпах. Я надеялась вдоволь поизводить мосье Пьера кокетством и холодностью попеременно, так как чувствовала, что он ускользает от меня и уже почти переключился на одну пышечку из Чехии.

6. Бонжур, мадемуазель

«Сзади на лыжах стояла высокая старуха в розовом костюме и розовых горнолыжных ботинках. Она сказала мне: „Бонжур!“ Мне показалось, что со мной поздоровалась сама смерть».

Мы летели на самолете до Лиона и прямо из аэропорта отправились на юг, в Мерибел. Это местечко очень красивое, но совершенно скромное как по комфорту, так и по инфраструктуре. Бассейн там отстой. Компьютерный клуб расположен в тесном подвале. И если бы не сумасшедшие русские, которые вообразили, что этот Мерибел и еще три деревни поблизости, в том числе деревня Куршавелевка, и есть горнолыжная Мекка, то местечко бы тихо загнивало, как и вся Европа.
Но Мерибел и три соседние деревни в тот год практически целиком купил русский олигарх Абрамович. Они расположены рядом в четырнадцати километрах над долиной, в горах.
Это так странно – ехать по цветущей долине, чтобы через три часа оказаться в зимней сказке.
На мне была розовая курточка на розовом меху и розовые сапожки. На голове я носила белую шапочку с маленькой куколкой. Притом что я была уже довольно взрослая по виду девица, я активно эксплуатировала авангардный стиль детской моды. Так одеваются проститутки в Париже. И с моей стороны это было чистое хулиганство. Но я разгоняла им, как и экстримом, скуку здешнего бытия.
Я углубленно изучала парижскую моду и выбирала именно то, что никак не одобрили бы добросовестные консультанты. Но мне никто не перечил, и это бесило.
Я готовилась к большой красивой жизни, злясь, что теряю время среди расслабленных европейских детей. Иногда мне так хотелось с кем-нибудь сцепиться и поругаться из-за какой-нибудь мелочи, раздражение переполняло меня. И в эти моменты я отрывала пуговицы от своей одежды или расковыривала ухо, а потом прятала ухо под длинными распущенными волосами.
Зима в Европе понятие относительное. Вдоль широкого платного шоссе зеленеют газоны, высажены цветочки, люди ходят в курточках.
Мы смеялись и пели песни по-французски.
Далекий революционный город, где я родилась, все более казался мне серым миражом.
В горах для нас было снято шале из десяти комнат с сауной и камином. Я выбрала комнату рядом с комнатой мосье Пьера. Я приготовила ему серию маленьких сюрпризов и провокаций вроде криков испуга по ночам и хождения в ночной рубашке возле его двери, девичьих обмороков и слезоточения.
Прямо за домом располагался кресельный подъемник. Вскочив в кресло, можно было через десять минут оказаться на одной из вершин. Все было сделано чрезвычайно удобно. А можно было сесть на специальный бесплатный автобус и на нем отправиться на другую стартовую площадку, где было множество гондольных подъемников. И с их помощью взобраться на самую вершину. Там располагается веселый белый бар, где в белых креслах отдыхают люди в белых спортивных костюмах с загорелыми гладко выбритыми черепами. Они пью грог. И разговаривают по-русски. Школа, где я училась, вывозит нас в эти места два раза в год. Зимой и весной, на Пасху.
Когда я оказалась тут впервые, я поняла, что Альпы просто оккупированы русскими. Они сорят деньгами. На вершину горы прилетают на цветных, будто игрушечных вертолетах, и пьяные встают на лыжи. С ними вместе путешествуют русские телевизионные группы. Они фиксируют каждый шаг богатых русских, чтобы сделать для них домашнее видео. И потом, у камина, вечером, богатый красивый сильный человек мог много раз переживать, крутя на видео снова и снова свои лыжные трюки.
Вертолеты у русских не прокатные, а собственные, как, впрочем, и самолеты. Французы им завидуют и злятся. Они ненавидят русских, потому что русские – богатые и свободные. Французы – бедные и жадные, считают каждый франк. Однажды мы украли два полена для камина из поленицы, которая была сложена у соседнего шале. Дело было под русское Рождество, и поленья у нас закончились. Казалось бы, ну что такое два полена? Так французы позвонили в полицию, и полиция приехала и нам с Егоркой дали… п-ды. Мелочный народец.
В тот день я увидела, как красивая русская женщина с маленьким ребенком, девочкой, закатила при всех пощечину своему мужу, который прилетел на собственном вертолете из Австрии повидаться с дочерью. С ним была бригада телевизионщиков. Сам он предпочитал кататься на лыжах в Австрии, и редко виделся со своим ребенком, которого держал во Франции.
Жена почему-то закричала ему, что он сволочь, и плеснула в лицо коричневым, как соевый соус, горячим грогом. Грог некрасиво потек по его белому костюму. Потом жена полезла к нему драться. А девочка смотрела и плакала. Мужик утерся, встал на лыжи и был таков.
У меня давно было задумано скатиться по черной трассе. Самой опасной. Нам, как правило, не разрешали этого делать. Мосье Пьер при всех мне строго-официально запретил. Сделал кислое лицо. Я ответила ему русалочьей улыбкой.
Я смотрела вниз с горы и видела всю трассу, с ее изгибами и переходами, крутыми поворотами и пересечениями с другими трассами. Я мысленно вычислила свой маршрут. Я знала, что в самом конце я должна слегка подпрыгнуть на маленьком трамплинчике и в следующую секунду плавно приземлиться и уже тихо затормозить. Все было много раз испробовано и мысленно проделано. И я мысленно проделал это снова и снова.
– Бонжур, мадемуазель! – услышала я за спиной. И оглянулась. Сзади на лыжах стояла высохшая старуха в розовом костюме и розовых горнолыжных ботинках, которые застегивались бриллиантовыми пряжками. Ее впалые щеки и сухие мертвые губы напомнили мне… впрочем, не важно. У меня возникло чувство, будто со мной поздоровалась сама старуха-смерть.
– Бонжур, мадам…
Я встала на доску и понеслась…

7. Про то, что не показывают в новостях

«Сегодня на горе разбилась очередная богатая дура. И все почему-то должны делать вид, что ее жалеют. Да пусть они все сдохнут такой смертью, какую предпочитают».

…Мои родители в далеком туманном городе увидели по телевизору репортаж о несчастье на горе и опознали в сбитой «французской девочке» свою дочь. Камера близко показала мои синие губки и белую шапочку с куколкой, которая валялась рядом. Мама страшно закричала и упала со стула, схватившись за голову. Она каталась по полу и кричала. Происходило все это в гостях, в очень высокопоставленных гостях. Хозяева дома сразу же позвонили в телекомпанию, пока мама каталась по полу, и стали требовать у безответственных журналистов толковых подробностей случившегося. Толковые вопросы были просты: жива ли Юлия? Кто ее сбил? Где искать девочку? Душа моя уже летала отдельно от меня и искала, куда бы ей притулиться. Ее вновь коснулся тот холод, который она испытала, впервые посетив мир в футляре моего тщедушного тела. Наверное, моей душе было неуютно во мне и страшно. Она все время подвергалась смертельному риску.

Журналисты о дальнейшей судьбе моего сбитого на горе тела ничего не знали. Они делали репортаж об экстриме, о жажде смерти, а не о судьбе пострадавшей, и терпеливо подстерегали именно такую ситуацию, которая произошла со мной. У них был такой заказ. На какую-нибудь трагическую историю, лучше со смертельным исходом. Потому что посетители ночных клубов в Москве и в Питере обожают страшные и трагические истории о том, как они рискуют жизнью, покоряя вершины.

* * *

…Телерепортаж о несчастье на горе вышел в российский эфир ночью в передаче «Экстрим, еще экстрим!».
– Это передача для тех, кто не спит, –  сказал жизнерадостным голосом телеведущий в горнолыжком костюме. – Ее любят смотреть в ночных барах, –  шепнул он, подмигнув своим зрителям, и понесся вперед на лыжах в своем алом костюме.
Лихо затормозив, этот репортер, краснолицый от загара, веселый и бесшабашный парень, сдвинул на лоб горнолыжные очки и рассказывал, захлебываясь и теряя слова, что ведет прямой репортаж с горы в местечке Мерибел.
– А вот краса и гордость российского бизнеса господин Вячеслав Ливеншталь. Он прилетел сюда на собственном вертолете покататься на сноуборде и повидать свою крошечную дочь Диану. 
В этот момент в кадре оказалось искаженное лицо жены господина Ливеншталя, которая кричала ему что-то злобное и плескала ему из посудины на белый костюм.
Это добавило жара.
– Многие русские лыжники превосходят в мастерстве катания французов, которых здесь, во французских Альпах, становится все меньше по численности. Они не выдерживают конкуренции по деньгам с нашими лучшими экземплярами,  – и журналист кивнул на компанию цветастых девушек, которые стайкой неслись за белым лыжником, сверкая бриллиантами в ушах.
– Мы устремились за господином Ливеншталем, чтобы вы, наши зрители, ощутили весь смак этого щекотания нервов, этого неистового полета! 
Вид сбоку и снизу: Ливенталь несется как угорелый вниз. 
Вид сверху. Ливеншталь несется как ненормальный. 
Под углом к нему с такой же скоростью приближается девичья фигурка на лыжах, сейчас внимание: они красиво разъедутся в разные стороны! Ой, они столкнулись! 
На пути господина Ливеншталя оказалась неловкая французская сноубордистка. Сейчас мы видим, как господин Ливеншталь поднимается и пытается помочь девочке. Но она лежит без движения. Какое несчастье! Он срочно достает из кармана новинку сезона – сотовый телефон из платины с бриллиантами и пытается связаться с врачами и спасателями, вызвать помощь… Таких сотовых телефонов в мире пока только два: у султана Брунея и у Славы Ливеншталя… 
Камера показала в небе санитарный вертолет. Он красиво кружился над местом аварии.
А в это время на экране восторженного репортера сменила серьезная умная девушка Света, психолог. Ее спросили, как она оценивает современное увлечение молодежи экстримом.
Девушка сделала горлом «Гхм, экхм», то есть ответственно откашлялась в микрофон, и вынесла справедливый приговор:
– В этом сезоне модна смерть. Всякий раз, когда случается гибель очередного сноубордиста, за большие деньги щекотавшего себе нервы в каких-нибудь горах, телекомпания делает репортаж в жанре «рекламный некролог». Формально смысл репортажа – сожаление и скорбь: мол, погибли молодые герои – как это ужасно! Но фальшь чувствуется сквозь траурную музыку. Ибо минимальный риск смерти есть необходимая составная часть того продукта, который сноубордист приобретает, покупая дорогое снаряжение и предпринимая дорогой тур на дикий склон. Будем честны: если бы у сноубордистов не было ни малейшего шанса погибнуть или хотя бы покалечиться, то массовой моды на данное развлечение не возникло бы. То же относится к прочим разновидностям так называемого «экстрима». Разумеется, риск погибнуть не должен быть велик. Но совсем без него нельзя! Экстрим не будет продаваться. Его не будут покупать! Таким образом, героико-скорбные репортажи о гибели «экстремалов» входят в ту нервощекотательную услугу, за которую щедро платит комьюнити сноубордистов. Пышные похороны – это подтверждение того, что «это реально типа круто» и что романтическая гибель – это героизм. 
Сноуборд – это одно из занятий, относящихся к типу «псевдоспорт», или спортивный симулякр. 
Психолог Света даже не пыталась сделать вид, что ей жалко экстремальщиков, которые погибают на горе. Психолог была человеком из другого круга, и жалеть идиотов, которые превращают жизнь в опасную шутку, ей было противно.
Вечером, придя домой, в свою скромно обставленную еще с довоенных времен коммуналку, психолог Света скажет своему незаконнорожденному сыну, которого она понесла от любимого человека еще в студенческие годы: «Сегодня на горе разбилась очередная богатая дура. Вместо того чтобы ответственно учиться, а потом зарабатывать на жизнь, они лезут в пасть к дракону, а мы все почему-то должны делать вид, что жалеем их молодые жизни. Да пусть они все сдохнут такой смертью, какую предпочитают, кто – от наркотиков, кто от альпинизма, кто от терроризма… Я даже не делала вид, что мне ее жаль. Кажется, это была дочь нашего губера». А сын посмотрит на мать близорукими умными глазами, щурясь от настольной лампы, и скажет: «Кажется, я учился с ней в одной школе. Она была прикольная девка».

* * *

Тем временем вертолет лионского госпиталя Agusta A109E Power доставил мое тело в крупнейший медицинский центр Юга Франции. Кажется, душа моя летела в этот госпиталь отдельно, еле успевая за вертолетом.
…Через три часа родители вылетели в Лион на частном самолете.

2 января 1995 г. Из докладной записки медсестры на посту Университетского госпиталя:

«В 12 часов к главному подъезду госпиталя прибыл белый автомобиль марки „Бентли“. Охранник госпиталя посчитал, что прибыла английская королева. Но из машины вышел человек в белом костюме с букетом роз. Им оказался русский. Он спросил, где найти палату русской девочки, которую он лично сбил на горе. 
Нового русского господина проводили на третий этаж к палате, в которой под охраной лежит русская пациентка». 

Русская пациентка второй день в полубреду находилась в палате университетского госпиталя. Рука и нога были взяты в шины. Гипс не накладывали. Ждали, когда спадет отек, чтобы делать операцию. Перелом руки в локте оказался очень сложный. Локоть надо было собирать как пазл, вставлять пластины. В дополнение ко всему у нее обнаружили сотрясение мозга, огромную гематому с правой стороны головы. Оказалась сломана нога. Такое бывает только, если человек попадает под грузовик. Иногда до нее доходил медицинский шепот о том, что надо готовиться к операции. И она снова впадала в забытье.

…Сципион стоял у окна в палате, где лежала в полубеспамятстве Юлия, и смотрел в больничный сад, окропляемый зимним дождем. Дождь падал на кусты цветущих хризантем. С верхнего этажа хорошо просматривались все подходы к зданию. Он увидел, как за воротами госпиталя из белого лимузина высаживался мужик с огромным букетом роз. Сципион без дополнительных подсказок, по комплекции фигуры и по шику неуместного белого костюма понял, что мужик – русский. Более того, он узнал этого человека, потому что видел по телевизору, что именно он сбил Юлю на горе.
– Сейчас припрется со своими никому не нужными цветами, – сказал Сципион вслух и налился злобой, как комар темной кровью. Его раздражали безответственные черно-белые далматины, к породе которых он безошибочно отнес этого посетителя. Он затылком почувствовал, когда через десять минут далматинообразный Ливеншталь (а фамилию этого парня он запомнил без проблем и уже не поленился про него узнать все, что требовалось), остановится с той стороны у двери палаты и, шумно дыша, набираясь наглости, начнет стучать лысым черепом в белую дверь.
Сципион подошел к двери и приоткрыл ее на ширину ступни. Это он сделал, чтобы сразу дать в лобешник шуту гороховому в белом костюме.
Ливеншталь появился в конце коридора со своим нелепым букетом и, раскланиваясь с медсестричками, пошел прямо к двери палаты.
– Интересно, кто же распорядился пустить сюда эту скотину? – подумал и сказал Сципион. – Ведь внизу оставлено распоряжение никого не пускать. Главное – не пускать корреспондентов.
Из дверной щели Сципион наблюдал за поведением Ливеншталя. Приближаясь к палате, Ливеншталь вдруг опустился на колени и подполз к двери, около которой внутри дежурил Сципион. Лицо Ливеншталя оказалось на уровне уютного и чистого ботинка Спициона, купленного специально для пребывания в госпитале.
– Вы к кому? – спросил Сципион с сарказмом.
– К вам, – простодушно ответил капиталист. – Вы ее отец?
– Я ее охранник, – конкретно отрубил Сципион.
– Охранник… – озадачился Ливеншталь. – А кто ее отец?
– Это ты узнаешь очень скоро… – сквозь зубы ответил Сципион.
– Пустите меня… – попросил Ливеншталь и сделал страдающее лицо. – Я замолю. Я на все подписываюсь. Я счастлив, что она жива.
Увидев в проем двери, что Юлия повернула голову и открыла глаза, Ливеншталь проворно сунул в дверь букет и прошептал:
– Девочка, хочешь, я на тебе женюсь? Хочешь, я организую экспедицию на Марс, и ты будешь ею руководить?
Сципион озверел от этой наглости и, едва сдерживаясь, чтобы не проломить огромным кулаком череп идиоту в белом костюме, произнес:
– Ни на ком ты больше не женишься, это я тебе обещаю. Я тебе мудя оторву и ноги переломаю и… Ты хоть знаешь, кого ты сбил?
– Девочку. Мне сказали, русскую девочку…
Сципион оглянулся на Юлию и прошептал в ухо Ливеншталю:
– Ты сбил дочку нашего будущего президента. Каюк тебе. И твоему сраному бизнесу.
– Я ей самолет подарю! – пообещал Ливеншталь.
– Не надо, у нее уже есть. Это трудный случай. Тебе нечего ей подарить. Только если себя, но ты ей не нужен, старый хрен.
– Пусти его, Сципион, – тихо попросила Юлия.
Ливеншталь просиял и, отстранив охранника, буквально втек в палату. Он уселся на пол около Юлиной кровати и преданно, как собака, смотрел в опухшее лицо девочки.
– Смотри, девочка, – сказал он, закатав рукава своего белого костюма, вот, вот и вот…
Руки Ливеншталя украшали продольные и поперечные шрамы.
– Сейчас я тебе ноги покажу, – с готовностью произнес он, задирая штанину.
Глядя на этого идиота, можно было принять его за невероятно разросшегося ребенка. Он бормотал безответственные слова:
– Я так же, как и ты, люблю риск. Я идиот. Когда нет риска, я не живу. Мне скучно. И вот, Бог наказал меня… – Ливеншталь удрученно гундосил: – Прости меня. Я буду твоим рабом.
– Я вас прощаю, – произнесла Юля и закрыла глаза.
…Ливеншталь приходил в госпиталь каждый день и сидел в коридоре. Потому что Юлии сделали операцию и никого, кроме родителей, к ней не пускали. Родители появились в госпитале на следующий день после аварии.
Сципион вел переговоры с отцом Юлии, какую кару назначить Ливеншталю за его преступление.
– Может, пусть самолет подарит Юле? – спрашивал Сципион патрона.
– Зачем ей самолет? – озабоченно отвечал отец. – Пусть девка ходит по земле.
– Тогда пусть подарит ей дом во Франции.
– Дом? – задумался отец. – Дом – это хорошая идея. Подскажи ему.
Сципион понимающе кивнул. В голове он уже выстроил целый план сотрудничества с Ливеншталем. Сципион понял, что из этого клоуна можно будет выжать все. Такие люди на вес золота.
– У нашей Юленьки самая счастливая сломанная в трех местах рука, – себе под нос сказал Сципион, – ведь ее мог сбить какой-нибудь гопник из Тулы…
Славик Ливеншталь, как о нем говорили и писали в прессе, был третьим, младшеньким, сынишкой в семье крупного банкира, который ребенком попал в фашистский концлагерь, а после войны учился, крестился и работал в Госплане. Два братца старших владели какой-то нефтеналивной базой и танкерным флотом, доставшимися от папы. А Славику они кинули, как в сказке, какой-то незначительный бизнес, чтобы он забавлялся. Но благодаря своему удивительному обаянию Славик смог очаровать женщину, которая работала правой рукой у руководителя ведомственного авиаотряда. А она сумела приватизировать для Славика всю эту ведомственную авиацию. Славик стал играть в самолетики. А его жена делала деньги, организуя перевозки. Его очень мало интересовали деньги, он любил играть в игрушки. Их у него было огромное количество. Он владел парком картов и квадрациклов, мотоциклов и воздушных шаров. Симулякры были его настоящей страстью. Если он узнавал о каком-нибудь новом способе рискнуть своей жизнью, он сразу же брался за его осуществление. Постепенно он забыл о жене и о дочке, полностью погрузившись в игры…

8. Про родственную душу Славика Ливеншталя

«Если отказаться от нектара и пить отрицательную энергию, на ней вполне можно доехать до цели».

О, господи! Какой адский труд что-то лечить! Это нудное тяжелое занятие. Оно становится намного веселей, если начать изводить медсестру и доктора. Например, когда сестра вводит шприц в локтевой сустав, нарочно дернуть рукой или упасть в обморок.
– Что она делает! – кричит медсестра и роняет поддон со шприцами. – Держите ее! – шепчет она с ненавистью ко мне. И эта ненависть добавляет мне сил жить и бороться. Я разражаюсь плачем. На сестру укоризненно смотрит врач и говорит ей с чувством, что она жестокая к этой бедной девочке. А «бедная девочка» – она пьет отрицательную энергию из людей, которых она неимоверно раздражает. И, подобно грибам, которые растут, поглощая радиацию, постепенно выращивает новые клетки, аккумулируя чужую злость в свое выздоровление.
Для того чтобы жить полноценно, чтобы летать, мне нужно постоянно с утра до ночи испытывать полную гамму чувств: от восторга любви до ненависти. Мне нужно сиюминутно вызывать в людях чувства. Внутри меня живет убеждение, что если хоть на минуту оставить людей в покое – они забудут про меня… А люди должны все время замечать меня и помнить обо мне, даже когда я отсутствую. Особенное родство я ощутила с чувством страха. Ах, не было ничего ярче чувства страха. Тогда на горе, перед столкновением, как вспышка молнии, которая прошла через мозг и душу. Была смерть. Небытие. А потом – возвращение к жизни. Когда откачали. Волшебное чувство.
Славик Ливеншталь оказался родственной душой. Кроме того, что он любил демонстрировать шрамы, Славик вообще на всю катушку любил эту внешнюю раздражающую жизнь. Через его большую рыхлую душу ежедневно ходила туда-сюда шумная цветная улица. Развеселые качели. Расписные карусели. Он, как ребенок, требовал поминутной заботы и напоминал о себе. Это было его нутряной потребностью. И он никогда от этого не уставал.
Пока Юленька, то есть я, лежала в госпитале, Славик все время меня развлекал. То катался под окном на велосипеде с одним колесом – как циркач. То приезжал на ослике, украшенном розовой шляпкой. То пел серенады.
Госпиталь привык к этому идиоту.
К моменту моей выписки из госпиталя Славик сдержал слово, но не то, которое дал папе, а то, которое дал Сципиону: он подарил мне самолет. Это был немецкий А 210, Aquila, легкий двухместный самолетик семиметровой длины. На таких летают по просторам Европы зажиточные профессора европейских университетов, живущие в Швейцарии, а преподающие во Франции или Испании. Максимальная скорость полета у него двести сорок километров в час. И он беспосадочно и без дозаправки может пролетать больше тысячи километров. Самолетик был серебристо-изумрудного цвета, с закрытой герметичной кабиной. Игрушка, а не самолетик.
Я была в восторге! Свой самолетик! Да Господи! Разбиться на своем собственном самолете – это же по-настоящему круто! Об этом написали бы все газеты. Но летали на этом самолете Сципион и сам Славик Ливеншталь. Они летали и веселились, как дети, по окрестностям Лиона и Парижа.
Папа, узнав про самолет, так долго кричал, что убьет Ливеншталя, что тот поверил. И старался не попадаться папе на глаза.
Сципион прочно взял Славика Ливеншталя в свои лапы. Главное было, отвезя мое тело в школу (теперь я уже не жила в интернате), застукать Славика дома, пока он не удрал в притон.
Обычно Сципион звонил своему подопечному часов в одиннадцать утра, прямо из машины. Славик радостно рапортовал:
– Счас я очень занят. Счас освобожусь – позвоню. – Это значило, что Славик ушел в виртуальное казино.
Славик, ежели ему было лень ползти в игорный притон, играл виртуально. Везло ему поразительно. По стопроцентной формуле: дуракам – счастье.
Но Сципион уже понял, что Славик разбазарит все деньги, которые зарабатывает его жена на тягловой авиации, и решил повернуть поток в привычное для себя русло. А русло это было узкое, сырое и темное. Иначе говоря, сыскное и компроматное.
С утра он командовал Славику, куда они пойдут, куда полетят и что будут делать. Ливеншталь, радостный щенок, лаял у ног Сципиона, будто у ног хозяина, и крутил хвостом. Для Ливеншталя это было огромное благо – обрести руководителя. Потому что он хотел только играть в опасные игры, а в остальное время, если ему не подсунуть экстримальное занятие, он погружался в прострацию и нюхал кокаин.
Конечно, во многом их взгляды на жизнь расходились. Славик с утра хотел выпить шампанского и ехать играть в карты в какой-нибудь притон погрязнее.
А Сципион, как человек, который все время служил то государству, то хозяину, почувствовал, что настал его час заняться бизнесом и подумать о своем будущем. Работа возле меня была непыльная. А Славика ему послал его Бог.
Сципион понимал, что странная жизнь в Париже не продлится вечно, и готовиться надо к тяжелым трудовым будням на родине. И подготовиться ему хотелось как можно лучше. Чтобы в глубоких трюмах лежал хотя бы пятилетний «запас пресной воды и продовольствия», а проще говоря, «бабла». Чтобы под рукой всегда был человек, способный своими деньгами рискнуть за твой бизнес, а Сципион собирался поставить свой бизнес на широкую ногу. И таким банкиром и кассиром Сципион собирался сделать Славика Ливеншталя. В глубоко скрываемых планах Сципиона стояло пунктом первым – никогда не удаляться от Славика более чем на метр. Держать его при себе как кошелек. Ни на секунду не выпускать из вида. Главное было парализовать волю Славика, Сципион не собирался оставлять Славика одного в Париже. Как только шеф, то есть папа, даст сигнал переезжать в Россию, Сципион поедет, а с ним на родину вернется Славик.
Пока приходилось торчать в Париже, Сципион проводил в отношении Славика предварительные оперативно-следственные мероприятия – он искал на него компромат, чтобы иметь на доброго друга узду и нагонять на него тревогу и неуверенность.
К сожалению Сципиона, Славик был полный кретин, к серьезному бизнесу не способный. И потому серьезных прегрешений за ним не числилось, – так, две автомобильные аварии с тяжелым ущербом для пострадавших граждан, и это все – потому что он ничего в жизни не делал и ни к чему, кроме как к минутному удовольствию, не стремился. Одни и те же занятия ему быстро надоедали, как ребенку двух-трех лет, и Сципион своротил мозг, придумывая Славику все новые опасные развлечения. Иногда он принимался вправлять Славику мозги. Он рассказывал ему, как надо создавать правильный бизнес. Ливеншталь слушал пять минут. Делал серьезное лицо. Задавал вопросы. На следующий день Сципион между делом сам задавал Ливеншталю наводящий вопросик, чтобы закрепить пройденное. Но Славик уже ничего не помнил. Информация проходила сквозь его мозг, как свекла проходит через желудок, стремясь в дальнейшем выйти с другого конца. У Ливеншталя редкий мозг, он не понимает значения многих слов, все слова, произнесенные им самим и другими людьми, его мозг оценивает как полную ерунду, и Славик уверен, что за каждым словом не стоит ничего, одно лишь желание произвести впечатление.
Для меня встреча с этим милым дурачком Славиком оказалась роковой. Славик был тот самый воробей, который клюнул меня в голову… и, как там поется в песне, «он ее, голубушку, шмяк-шмяк-шмяк». Зато для Сципиона встреча со Славой Ливеншталем оказалась счастливым поворотным пунктом в судьбе. Сципион открыл Агентство на деньги Ливеншталя.

Часть третья
Проект «ЧТ»

1. Про науку китайских поклонов

«И вот что любопытно: соединяясь, народы приносят друг другу все. А усваивается – только худшее».

Мне как девушке полагалось ходить вокруг да около Чайна-тауна. Ждать, когда умные люди скомандуют вползать в его чертоги. Мир не открывается приличной девушке весь и сразу, девушку должны ввести в мир под белы руки мужчины или престарелая мать, что, впрочем, намного ниже рангом.
Моя «няня» Сципион обещал подогнать мне учителя китайского языка. Китайский учитель был необходим, чтобы подготовиться к поступлению в университет на китайское отделение. И это будет моя первая ступень на пути в тот самый сверкающий мир.
И вот раздался звонок в дверь, и, прильнув к глазку, я увидела, что на лестничной клетке Сципион стоит не один – с ним рядом стоит аккуратнейший китайский мальчик. Мальчик оказался обладателем скуластого, резко очерченного лица. Особо выделялись его губы – они были в форме лука.
Я открыла дверь, и они вошли. Мальчик был очень худ и чуть сутул. Пиджак на нем сидел не плотно, а слегка болтался. Волосы его были чем-то напомажены и разделялись пробором. Наверное, от природы его волосы предназначены были стоять стоймя, но это чем-то его не устраивало, и он их пригладил. Галстучек на шее мальчика был повязан аккуратным тугим узлом, без всякого кокетства. Китаец – он и есть китаец. Я видела в Париже много китайцев, и офисные китайцы все были вот такие. А уличные китайцы были другие: у них дыбом стояли волосы, и на них были широкие штаны. У этого брюки были прямые, ботиночки начищены. В руках – портфельчик.
Сципион пропустил мальчика вперед. Мальчик сделал шаг и дисциплинированно остановился. Затем сделал шаг в сторону, приставил ножку к ножке и вдумчиво поклонился, сложив ладони на груди. И замер. Как фарфоровая статуэтка.
На вид я дала бы ему восемнадцать лет. Но оказалось, что он старше меня: ему было уже двадцать пять и он закончил университет.
Это и был мой учитель китайского языка, Дун Дешин.
– Зовите меня просто Влад, – сказал он на правильном русском языке.
Сципион торопливо пожал китайцу руку и удалился. Китаец еще некоторое время осматривал свою руку, будто на ней остались следы рукопожатия.
Затем он стряхнул с себя оцепенение и снова мне поклонился. Я поняла, что такая у него отбивка такта. Музыкальная пауза.
Китайский Влад сказал, что работает в Чайна-тауне. Его родители, китайские оппозиционеры, еще при Мао бежали из Китая (совершили опрометчивый поступок – сказал юноша), очень сложным путем добрались до России. Его они родили уже здесь.
– Для начала мы с вами будем учить поклон. Много разнообразных поклонов. Это обязательно. Вам придется кланяться всю жизнь. Кланяться надо священному дереву, священному изображению Будды, кланяться вышестоящим, старшим по возрасту, учителям, врачам. Если стоишь на низшей ступени общества и молод, тебе придется кланяться всем. Поэтому позвоночник надо тренировать. Он должен быть гибким. Коленные суставы сгибать нельзя. Они должны быть прямые, твердые. Вот так. – И Дун Дешин сделал еще раз шаг в сторону, снова прижал ладошки к груди и поклонился. Головка его, аккуратно причесанная, с ровненьким проборчиком, ушла вниз и там задержалась на несколько секунд.
– А если я не хочу кланяться, а хочу чувствовать себя равной другим людям, как гражданин? Во Франции, где я училась, все равны. Закон для всех одинаков.
– Россия – не Франция. А Чайна-таун даже не Россия. Чувство иерархии у китайцев врожденное. Осознание природного неравенства обеспечивает стабильность китайского общества, точно так же, как и в семье. Ведь вы подчиняетесь воле своего отца?
– В основном воле матери, – механически произнесла я.
– Это одно и то же. А она подчиняется воле отца. Вот глубокий поклон, – сказал Дун, поклонившись еще раз. – Так кланяются очень уважаемым людям.
– А как с первого взгляда узнать, какой именно человек является глубокоуважаемым? Ну, чтобы не сделать опрометчивого, слишком глубокого поклона? – спросила я.
– Глубокоуважаемых в Китае можно узнать сразу. По одежде. И по поведению. Глубокоуважаемый человек никогда не забудет надеть на себя хороший, хотя, возможно, китайского производства костюм. На лацкане у него будет прикреплен личный пропуск в офис. У него будут чистые блестящие ботинки и безупречная рубашка. Он никогда не выйдет из машины сам, он обязательно дождется, когда ему откроют дверь и помогут выйти. Он сам не будет толкать дверь или дергать ручку – за него это сделают другие. Его всегда пропускают вперед. Ему оставляют лучшие места за столом и на зрелищах. Вы никак не ошибетесь. Глубокоуважаемый китаец все сделает для того, чтобы его глубоко уважали.
Дун Дешин меня успокоил. И я принялась кланяться, пока у меня не заболела спина.
Первая часть урока прошла увлекательно. Такой лапши мне еще никто на уши не вешал.
Потом был маленький перерыв. И я провела Дуна по нашей квартире. Я показала ему мамину гордость – старинные китайские вазы, бело-синего рисунка. Китаец внимательно рассматривал две вазы, которые стояли по обе стороны от дверного проема, как часовые. Он наклонил голову и долго всматривался в их темную глубину. Вазы были чуть более метра в глубину, однако очень тяжелые. Внешне ничего особенного в них не было. Никаких драконов, никакой китайской экзотики. Но мать сказала, что каждая из них стоит примерно полмиллиона долларов.
– Это вазы династии Мин, – наконец уверенным голосом сказал Дун Дешин. – Это очень дорогие и очень старинные вазы. Им по пятьсот лет. Внутри них тоже есть рисунок. А как это сделали китайские мастера – понять очень трудно.
– Когда у меня не будет денег на жизнь, я их продам, – сказала я.
Дун Дешин одобрительно кивнул головой. Ему нравился ход моих мыслей.
– Они бесценны, – сказал он. – Их цену определить невозможно.

2. Про уроки истории

«Нигде нет такого древнего свидетельства, которому шесть тысяч лет. Придется поверить на слово, что именно китайцы изобрели колесо, бумагу и порох».

Затем был урок истории. История – предмет вымышленный. Всегда ее ненавидела. Нутром чуяла ее фальшь. Зато Рома очень любил историю. Все это вранье про героизм наших предков на Куликовом поле – это все приводило меня в состояние полной неловкости. Вроде неудобно сказать учителю: «вы все врете», однако и слушать нестерпимо.
Точно так же, как с историей России, было у меня и с китайской историей.
– Китайская история насчитывает более шести тысяч лет, – сказал мой учитель. – Но ни одного свидетельства культуры того времени вы не обнаружите, – добавил он. – Даже Великая Китайская стена моложе. Ее построили в III веке до эры Христовой. И сейчас большая ее часть – это совершенно новая кирпичная кладка. В строительстве участвовала пятая часть тогдашнего населения страны, то есть около миллиона человек. Стена должна предохранять подданных Срединной империи от перехода к скотскому полукочевому образу жизни, от слияния с варварами из Монголии. Стена должна была четко зафиксировать границы китайской цивилизации, способствовать консолидации единой империи, только что составленной из ряда завоеванных царств.
Нигде нет такого древнего свидетельства, которому шесть тысяч лет. Ни в архитектуре. Ни в искусстве. Придется поверить на слово, что именно китайцы изобрели колесо, бумагу и порох.
Все рассказы о Китае упираются в Средневековье. В историю, которая не старше пятисот лет. В китайской истории очень много рассказов о китайских императрицах, об их коварстве, их наложниках и евнухах. Некоторые из этих историй мы будем учить наизусть…
Вот одна из них. Про Великую Китайскую стену, благодаря которой император Цинь объединил разрозненные княжества Поднебесной в одну великую страну Китай. И отделил Китай от врагов этой стеной. Великая Китайская стена, которую китайский император Цинь построил в III веке до нашей эры, соединила все участки старых оборонительных сооружений, которые строили другие китайские императоры, помельче разрядом. И он закрыл от злых врагов Великой стеной свой сокровенный проект – Поднебесную. Великая Китайская стена, однако, как и каждая большая стройка, одновременно есть самое большое кладбище в мире – на ее строительстве погибли сотни тысяч, а может, и миллионы, простых, безымянных людей. Их никто не считал – они гибли сотнями тысяч и миллионами. Они гибли и должны были ощущать себя счастливыми от соприкосновения с великой Вечностью, которой стала эта стена. Но не все, оказывается, счастливы, участвуя в великих деяниях великих людей. В Китае есть легенда про молодую женщину, у которой отняли мужа и увели на строительство стены. И год, и два, и три молодая новобрачная не видела своего мужа. И тогда она пошла пешком искать своего любимого. Она стояла на коленях перед каждым, кто мог знать его и соприкасаться с ним во время стройки. И везде она спрашивала, кто видел ее мужа. И вот, после многих дерзновенных усилий, женщина узнала, на каком участке стены прямо в ее толще замуровано тело ее погибшего на строительстве мужа. Она слезами упросила прорабов разрушить часть стены и достать оттуда тело мужа. Она хотела увезти тело на родину и похоронить его в родном селении.
Узнав об изумительной стойкости этой женщины и услышав рассказы о ее красоте, император Цинь возжелал принять вдову и вознаградить ее. Убедившись в ее красоте, император Цинь предложил вдове стать его наложницей, чтобы как-то компенсировать ей потерю мужа. Но молодая вдова не согласилась, она отвергла лестное предложение императора и вместе с телом своего мужа бросилась в воду с высокой скалы…
Говорят, император был потрясен политической близорукостью юной вдовы и непониманием той великой миссии, которая выпадает маленьким людям. Эта миссия – умереть во имя гигантских планов больших людей.
Дун Дешин замолчал.
– Это и вся философия? – удивилась я. – Вы хотите сказать, что маленький человек не должен делать даже попытки увернуться от колеса истории?
– Конечно, не должен, – сказал Дун. – Знаете китайский символ смирения? Это человек в лодке без весел. Течение реки времени определяет жизнь человека. Есть традиция, государство, природа, поэтому весла человеку особенно не нужны. Достаточно руля. Сколь бы ты ни выгребал против течения – как только ты сделаешь передышку, течение снова потащит тебя за собой. Бесполезно бороться. Каждый должен нести свою ношу до конца. Маленьких людей много. Маленьким людям, которых специально разводят на фермах, чтобы потом забить на мясо, на шкурку, сделать из них воинов или строителей Великой стены, не следует уворачиваться от своей судьбы. Иначе какой от них толк? Все маленькие люди должны быть готовы умереть во имя большого дела. По приказу. И страна, в которой маленькие люди отвыкли умирать за чужой интерес, погибнет. В Китае много маленьких людей, и они до сих пор никогда не могли избегнуть своей участи погибнуть во Имя.
Меня всегда поражали эти жуткие легенды, которые рассказывают туристам. И когда я была маленькая, и позже, став подростком, я знала одно: я не хочу попасть в колесо истории и стать одной из ее жертв. Я не хочу садиться в лодку без весел. Бог с ними – с веслами, я хочу сесть в современную лодку с мотором. И я хочу всегда быть над колесом истории. Я хочу его крутить, это колесо. И при этом я хочу быть счастливой. Как свободный европейский человек. Будь я простой девочкой, чей папа служил поваром или псарем или подметал бы улицы, наверное, я не так тяжело воспринимала бы свою нынешнюю участь. Насколько проще была бы моя жизнь. Но я уже была принцессой. И вдруг мне пришлось стать жертвой чьих-то интересов, и, как сказала мне гадалка Света, «у тебя не будет своей судьбы».
Уходя, Дун пообещал мне, что в следующий раз мы будем изучать педикюр и массаж стопы.
– В каком смысле? – спросила я.
– Вам надо научиться делать массаж стопы и педикюр. Это даст вам огромные преимущества перед теми, кто их делать не умеет.
Я – и педикюр… и массаж чьей-то потной стопы…
Эта перспектива меня потрясла. Интересно, на чьей потной ноге я должна буду тренироваться?

3. Про науку массажа

«Все самое главное – внизу, на стопе. Правда – в ногах. Напрасно люди так сильно поэтизируют душу».

На следующий день Дун пришел ко мне с маленькой фарфоровой китаянкой. Ее личико было прекрасно, будто его рисовал тонкой кисточкой китайский художник. И вся она была такая нежная, будто цветок лотоса. У нее были прелестные маленькие кисти рук. Рядом с ней стояла большая сумка.
– Это Ли, – сказал Дун. – Она сделает вам китайский массаж стоп и педикюр.
Ли улыбнулась мне так, как будто ей предстояло огромное удовольствие.
Из своей объемистой сумки она вынула симпатичную деревянную кадушечку и пошла вперед по квартире – искать уютное место. Она оглядела мои апартаменты и остановилась на родительской спальне, которую я давно облюбовала себе.
Жестом она показала мне на краешек постели и велела сесть. Она быстро нашла ванную, наполнила кадушечку горячей водой и высыпала в нее из пакетика свежие лепестки роз, желтых и красных. Потом всыпала в воду горсть прозрачной морской соли. Затем она сняла с моих ног теплые носки, в которых я люблю ходить по квартире, и опустила мои ноги в воду с лепестками роз. При этом Ли трогательно улыбалась, стараясь поймать мой взгляд. И когда наши глаза встречались, Ли чрезвычайно радовалась. Так, должно быть, ведет себя любимая собака. Но собака не умеет делать массаж стоп.
Пока мои ноги уютно размокали в кадушке с розовыми лепестками, Ли разминала мои ладони и ловила мой взгляд.
Я закрыла глаза, чтобы лучше чувствовать ее движения. Но едва я приоткрывала их, как ее лучистый взгляд ласкал меня и искал моего взгляда.
Потом Ли принялась за мою шею и плечи. Она находила какие-то точки, и захватывала щепотью кусочек моей плоти, и быстро зажимала его между своими пальцами. Под ее руками я все более расслаблялась, и, когда она взялась за стопы моих ног, я совсем заснула.
Черт возьми, я хотела бы иметь всегда под рукой эту китаянку!
– Ли, – сказала я, – ты понимаешь по-русски?
Она кивнула.
– Приходи ко мне каждый день делать массаж ног – я буду платить тебе, сколько ты скажешь. Ладно? Сколь стоит твой массаж? Какой массаж ты еще умеешь делать?
– Всякий, – сказала Ли. – Китайский, тайский, японский… Ты хочешь учить массаж?
Ли была слишком хорошего мнения обо мне. Я хотела не учиться, а получать удовольствие.
– Да, Ли, я буду у тебя учиться, – сказала я, чтобы ее не обидеть. – Сколь лет надо учиться тому, что умеешь ты?
– С детства, – сказала Ли. – Но если ты способная, то недолго, год-два…
Я взяла в свои руки ее маленькие ладошки и стала рассматривать их. Мне хотелось понять, откуда в этих ладошках такая сила. Когда Ли нажимала на избранные ею точки, она будто прожигала своими пальчиками кожу и плоть. На одной из ладошек, на внешней стороне, я увидела маленькую наколку в виде четырехзначного номера. Ли страшно покраснела, когда я погладила номер и спросила:
– Что это? Ты стояла в очереди за мукой?
Мама мне рассказывала, как в голодные времена в России люди писали на ладонях номера, когда стояли в очередях за хлебом.
Ли молчала, и глаза ее выражали ужас. Я видела, что она вот-вот заплачет.
– Ли, я пошутила. Не обращай внимания на мои слова, я грубая девочка. Я в детстве дралась с мальчишками.
Ли через силу улыбнулась. Потом быстро собрала свои вещички и, попрощавшись, ушла.

Мне быстро прискучило обучение сервису. Я знала, что хочу командовать, а не ухаживать. Мне казалось, что мой учитель Дун ведет меня к моему скромному офисному счастью слишком длинным и извилистым путем. Зачем так много уметь, чтобы стать канцелярской крысой в Чайна-тауне? Как говорится, юбку покороче – и за компьютер!
И я решилась сказать ему об этом.
– Я вообще-то не хочу так углубляться ни в историю, ни в философию. Ни тем более в педикюр и массаж. Мне бы узнать что-нибудь такое, чтобы сразу начать получать много денег. Раз уж мне не досталось славы. Когда денег мало, они очень быстро кончаются. Иногда у меня нет денег даже на массажистку. Или на бензин.
Китаец удивился моим словам. Он поднял брови в знак удивления.
– Чайна-таун начали строить еще при старом мэре, – сказал китаец, скромно опустив глазки.
– И что из того?
– И строили его день и ночь, без выходных и перебоев в снабжении. Много людей привезли строить этот город. И никто не знает, куда потом делись эти люди… Никто не знает теперь, кто владеет этим городом. Никто не знает, как устроен город. Даже те, кто живет внутри него. Потому что никто так сильно не ошибается, как очевидцы. Надо знать секрет устройства. Но большие люди не выдают свои секреты даже своим детям. Иначе они лишатся власти…
Больше китаец ничего не сказал. Он достал китайскую азбуку и стал показывать мне главные китайские иероглифы. Первый и главный – это иероглиф богатства. «Это король китайских иероглифов», – сказал мне Дун. Затем иероглиф-благополучие. Здоровье. И гармония.
Я училась рисовать китайской кисточкой. Я слушала, как иероглифы звучат.
В заключение урока Дун рассказал мне:
– Теперь вы все время должны тренироваться в улыбках и поклонах. Это вам пригодится на всю жизнь. В Китае надо уметь кланяться и улыбаться. Вот та-ак. – И он, опять сложив ладошки вместе, прижав их к груди, от всего своего китайского сердца поклонился мне.
– Вы так будете кланяться своему нанимателю. Своему хозяину. Охране. Шоферу. Всем.
– А мне кто-нибудь будет кланяться?
– Вам будут кланяться нижестоящие.
– Значит, я буду нижестоящая даже для шофера.
Дун кивнул: «Да».
– В Китае легко стать богатым?
– Очень легко, – сказал Дун. – В Китае легко стать богатым. В Китае многих назначали богатыми. Многих ответственных товарищей. Когда китайская компартия раздавала собственность и назначала миллионеров, мои родители, к сожалению, уже были в России. Они слишком поспешили. И слишком увлеклись европейским марксизмом. Но другие люди, которые обладали истинно китайским терпением, они получили от КПК миллионы и стали очень богатыми людьми. В Китае большое количество миллионеров. А жизнь в Китае очень дешевая. Всего двести пятьдесят долларов нужно семье из четырех человек, чтобы жить очень хорошо. Потом и новые китайцы стали вступать в КПК. Двести тысяч вступило. И сейчас в КПК состоит семьдесят миллионов человек. Это одна большая дружная семья.
Во всех больших компаниях председатель Совета директоров является одновременно секретарем парткома. Главная китайская добродетель – это богатство, а путь к богатству – это накопление.
– Зачем же китайцы уезжают из Китая?
– Чтобы стать еще богаче. Накопить и стать богатыми. И чтобы стать свободными. Многие китайцы хотят уехать из Китая. А потом вложить в Китай свои капиталы. Это очень выгодно. В Китае дешевый труд. Однако в Китае почти нет свободы. Если в Китае мужчину застанут в гостинице с женщиной, которая не является его женой, – мужчина лишится своей должности. Если он чиновник. Он опозорится. Недавно уволили высокого чиновника и исключили его из партии. Его застали с чужой женщиной. Поэтому многие китайцы хотят, чтобы все было, как в Китае, но чтобы была свобода, как в Европе или в Америке. Вот поэтому во всем мире возникают чайна-тауны. Теперь очередь докатилась до России. У вас построен необычный Чайна-таун.
– А что в нем необычного?
– Это специальный засекреченный питомник для «поколения единственных детей», – зашептал Дун. – Это проект новых китайцев. Оппозиции. И западных людей. Там, за высокой стеной, получает образование и проходит тренинги лучшее поколение Китая. Элитные дети, которые потом возглавят страну. Сейчас в Китае правят коммунистические кланы. Они в темноте варят политическую кашу. Никто не знает, о чем договариваются кланы. В Китае нет открытой политики. Запад хочет, чтобы была прозрачная западная политика, демократия. Система контроля за Китаем. Это большой политический проект.
Дун шептал про эту ерунду и поминутно оглядывался. Смешной китаец со смешными манерами.

4. Взять ЧТ – наша задача

«Файл опасности, который прочно сидел у меня в памяти после удара об Ливеншталя на горе, почти стерся. И я согласилась, что если жить, то жить на полную катушку».

– Эй, Ливеншталь, ты не знаешь, как люди попадают в Чайна-таун? – спрашиваю я Ливеншталя во время следующей встречи в офисе Агентства.
Я уже поняла, что судьба моя как скупая главная бухгалтерша, она мне выдает по рублю, остальное приходится выпрашивать. В конце концов, надо же брать инициативу в свои руки.
Ливеншталь, который целыми днями болтался без дела, рассказывая анекдоты, и мешал работать Агентству своей пустой болтовней, принял боксерскую стойку.
– Джулия, нет ничего проще! Туда можно попасть на самолете.
– Славик, давай полетим. У нас же есть с тобой мой самолет.
Ливеншталь лукаво улыбнулся:
– Нет, мы полетим на вертолете. У нас и вертолетов своих как у дурака махорки!
– Славик, а нас не подстрелят?
– Джулия, ты же хочешь снова пережить пленительный миг опасности?
Да, я хотела пережить пленительный миг. Файл опасности, который прочно сидел у меня в памяти после удара об Ливеншталя на горе, почти стерся. И я согласилась, что если жить, то жить на полную катушку.
Экскурсий в Чайна-таун нет. Можно съездить в Париж, имея деньги, а в Чайна-таун, даже имея деньги, попасть нельзя. В Старом городе сразу две фирмы организовали новый бизнес: смотровой полет на вертолете над городом. Бизнес, кажется, слегка криминальный. Этим занимается Экологическая полиция. И МЧС. На своих вертолетах. Частные летательные аппараты чайнатаунцы могут принудительно заземлить. «Заземляли» чайнатаунцы просто: они стреляли в летательный аппарат. И даже могли попасть.
Из-за стены Чайна-тауна видны чистые окна небоскребов невиданной красоты. Все они разные. Один пронзает небо острым шпилем. Другой закручен спиралью. А мой самый любимый небоскреб – цвета синего стекла – построен в виде бокала. Ох и оторвались архитекторы на этих офисах! И такие же с иголочки стоят жилые дома. Город функционирует как деловой центр мирового уровня. По вечерам на его островерхих башнях, устремляющих ввысь свои острые стеклянные шпили, сияют неоновым цветом, как вершины Эльбруса, чистые и недоступные мировые бренды.
Наш Город Дворцов, приземистый, серенький и старый, построенный еще царями, типичный европейский город, с подслеповатыми окошками, со старой вонючей канализацией, но с широкими площадями, будто специально созданными для демонстраций и массовых расстрелов, в одночасье померк на фоне этого нового великолепия. Тут произошла уценка жизни. Если ты работаешь в Старом городе, значит, ты мало достиг в жизни. Кто чего-нибудь стоит, тот работает в Чайна-тауне. Образовалось много желающих заглянуть за высоченную стену Чайна-тауна, но это весьма сложно. Там введен визовый режим. Нужно заполнять анкету и ждать, когда власти Чайна-тауна подтвердят согласие на посещение «объекта». Пропускная система с ощупыванием и выворачиванием карманов на входе и выходе.
…В воскресенье Славик заехал за мной в машине-кабриолете мышиного цвета, и мы поехали на частный аэродром, там стоял, кстати, без дела, и мой серебристо-изумрудный самолетик. Его перевезли из Франции на специальной платформе. Ужасно, но летать на нем по нашим северным просторам оказалось невозможно! Надо получать специальное разрешение и каждый раз просить воздушный «коридор». Пока что у Ливеншталя это не получалось. А у Сципиона не было времени. Бестолковый какой-то получился подарок.
На летном поле мы пересели в красивый желтый вертолет Ливеншталя. На его борту были синим цветом крупно нарисованы три буквы: ФСБ. И инвентарный номер. Ливеншталь сел сам за штурвал. Надел мне на голову шлем с шумопоглощающими наушниками – и мы полетели. Над Старым городом. В сторону залива.
Было очень весело. Ливеншталь управлял вертолетом, грыз семечки, хватал меня за коленки. Я хохотала. Мы пролетели над береговой линией, увидели грязный прибой и вечно строящуюся дамбу. Сделали два круга. После чего Ливеншталь стал нахально снижаться над Чайна-тауном, чтобы я могла рассмотреть город. Он юлил между небоскребами, заглядывая в окна. Я вынула из футляра полевой бинокль, который предусмотрительно взял с собой Славик. И видеокамеру. В бинокль были хорошо видны внутренние дворики на уровне десятых и двадцатых этажей билдингов. Дворики современного Чайна-тауна висели, можно сказать, в воздухе, они были с бассейнами и шезлонгами, цветочными клумбами, зарослями розовых кустов и вывесками на китайском языке. Мы видели пустующие теннисные корты. Никто на них не играл. Это было странно. Зато внизу, по улицам, сплошной коричневой массой катилась толпа. Сновали люди с вагонетками, что-то сгружали. И нагружали. Ездили мотоциклы с маленькими грузовыми прицепами. Некоторые люди буквально ползали по земле и что-то на ней собирали. Прямо у подножия небоскребов расставлены были легкие столы и стулья, и черные люди ели что-то, приготовленное тут же, на открытом огне.
– Что это, внизу? – спосила я Ливеншталя.
– Да Бог его знает! – беспечно ответил он. – Поди, черный город?
– Как это? Черный город в «Оксфорде»?
– Но праздник жизни начинается с третьего этажа. Видишь, где цветы, теннисные корты. А внизу есть еще пространство и подземелья. Там тоже кипит жизнь.
– Фи, как некрасиво. Давай полетаем над красивыми местами.
И мы кружились над старым китайским парком с прудом, в котором стаями плавали красноперые рыбки, отливавшие на солнце ярой медью, над серыми львами и древними статуями Будды, над драконами и красными фонарями китайских забегаловок, со скучающими велорикшами у дверей. Посередине старого города стояла статуя Будды из золота величиной с шестиэтажный дом. Она была даже выше буддийского храма, который казался маленьким рядом с нею. И еще одна странная скульптура стояла на главной площади Чайна-тауна. Это была огромная нефритовая китайская капуста, бледно-салатового цвета. Именно к ней подходили люди, кланялись капусте, целовали ее и отползали назад на коленях, не решаясь повернуться к ней спиной.
– Они с ума сходят? – спросила я Ливеншталя.
Он и только весело заржал.
– Капуста – это святое. Слышала выражение – «рубить капусту», «делать деньги». Вот они поклоняются «капусте».
Но особенно меня поразил порт. Там стояли роскошные яхты и корабли класса река-море.
Береговая линия Чайна-тауна была славно оборудована крепкими строениями с зарешеченными окнами.
– Таможни, – кратко объяснил Ливеншталь.
Откуда-то он все знал, этот беспутный человек.
– Хочется на посадку… – сказала я Ливеншталю. – Погулять по этому Китаю.
– На посадку… – зашелся Ливеншталь диким хохотом. – Ты меня уморишь сегодня, Джулия. Ты даже не слышишь, что говоришь. Нет, девочка, это слишком опасно. Ведь это другое государство. Легче слетать в настоящий Шанхай. А сюда у нас с тобой нет визы, а есть только вертолет с поддельной эмблемой ФСБ на борту.
– Как поддельной?
– Да очень просто! – легко сказал Ливеншталь. – Намалевали на всякий случай. Авось никто не будет проверять.
В этот момент снизу раздался выстрел. Он прошел совсем близко от нашего борта. Видимо, это был предупредительный сигнал, чтобы мы убирались восвояси.
Затем снизу послышался громкий голос, который на очень чистом русском языке, через мегафон, произнес:
– Вы нарушили воздушное пространство суверенного государства, немедленно покиньте территорию, или к вам будут применены специальные санкции, предусмотренные договором о ненападении.
– Видал? – зашелся в восторге Ливеншталь. – Они даже вертолеты ФСБ готовы сбивать! Супер. Крутизна. Мне нравится, как они себя ведут. Они говорят: все, ребята, вы нас сюда запустили, взяли за это бабла, а теперь мы будем делать, что хотим. Поняла?
И Ливеншталь высунулся из кабины по пояс, свесился вниз и стал махать руками. Он повел себя просто как сумасшедший!
– Что ты делаешь? – закричала ему я и пыталась втянуть его назад, в кабину. – Ты же сам сказал, что у тебя поддельная надпись. Может быть, они связались с ФСБ и выяснили, что мы самозванцы. И сейчас нас застрелят!
– Я пошутил: у меня настоящая эмблема. Это вертолет гэбэшный. Его Сципиону дали. Покататься. Так что спи спокойно, красотка!
Снизу перестали стрелять.
– Вот видишь, они ручные! – сказал Ливеншталь и зашелся счастливым смехом. Он был на охоте. И хотя дичью был он сам, ему все равно это очень нравилось.
Мы еле унесли ноги из этого адского места. Мне было откровенно не по себе.

5. Про поколение единственных детей

«Для китайца понятие судьбы находится за пределами свободы воли. Нет смысла обижаться».

Дун Дешин снова пришел через два дня. Сначала минут пять мы с ним раскланивались в прихожей. Он меня похвалил, сказал, что у меня уже получается. Хотя мне это все порядком осточертело.
Я попросила его начать с последней фразы, сказанной на прошлом уроке. Он открыл свою тетрадь, заглянул в нее и произнес:
– В Чайна-тауне живет поколение «маленьких императоров».
Он вздохнул, и я увидела, что он недоволен тем, что сам не принадлежит к этому поколению. Действительно, это бывает обидно, если ты знаешь, что кто-то вырастет и станет большим императором, а ты вырастешь, станешь взрослым и будешь слугой. Или рабочим. Это, наверное, обидно.
– Вам обидно? – спросила я Дуна.
– Нет, нет. Для китайца понятие судьбы находится за пределами свободы воли. Нет смысла обижаться. Есть высшая справедливость в том, что одни покоятся в розовых садах с райскими птицами. А другие работают в прачечной. В прачечной тоже слышно пение птиц. Из окна прачечной, где стирают белье, тоже виден розовый куст.
Он сказал это, и я увидела, что он лжет. Уши Дуна покраснели. Когда человек лжет, у него обязательно краснеют уши. Дун сказал мне то, что полагалось сказать китайцу. Но он сказал неправду.
– Дун, а что за номер выбит на руке твоей девочки Ли?
– Откуда ты знаешь, что Ли – моя девочка? – испугался Дун и неожиданно перешел со мной на «ты».
– Я догадалась.
– Как ты догадалась?
– Ты смотришь на нее влюбленными глазами. И ты следишь за каждым ее движением.
– Прошу тебя! Никому не говори этих слов. Это большая тайна. Никому не говори про Ли.
– Ну, хорошо, хорошо, – сказала я. – Чего ты так испугался? Или ты свернул с дороги, предназначенной тебе судьбой? – сказав это, я подумала, что Дун воспримет мою шутку, как надо. Но у него заметно ухудшилось настроение.
Свою лекцию он продолжал уже на «автомате».
– Поколение «маленьких императоров» вырастет и будет управлять тем богатством, которое выпадет на его долю. Они будут управлять тем богатством, которое заработали их родители. И тем богатством, которое присвоили их родители и хотят передать именно своим детям, а не Коммунистической партии Китая. Поколение единственных детей – это будущее великой страны, которая называется Китай. Хорошее это будущее или плохое – покажет время. Новое руководство взяло курс на ограничение рождаемости. Одна семья – один ребенок. Он один и у мамы с папой, и у двух дедушек и двух бабушек. На такого ребенка работает шесть человек! Золотой ребенок должен вырасти. И стать господином. Все для него. И чтобы китайское правительство не вздумало использовать этих детей на тяжелых работах или отправить их на войну с американским империализмом, был придуман специальный «Фонд поколения единственных детей». Страх за единственное чадо лишает жизнь семьи иного смысла, кроме служения этому чаду. Этот проект придумали очень влиятельные люди. Они вложили большие средства в этот проект. Этот проект одобрен международными организациями. Его одобрили в США. Новое поколение китайцев, которое вырастет в иных условиях, придет к власти и построит такое общество и такую экономику, которая сразу продвинет Китай на уровень передовых стран мира. Они демонтируют устарелую систему управления через КПК. «Маленькие императоры» демонтируют систему, построенную на использовании дешевого труда. Они выстроят демократию по западному образцу. Будут платить китайцам зарплату, как в Европе. В Китае введут пенсии, как у госчиновников. Отпуска. И перестанут перемалывать народ в костную муку.
Я слушала китайца очень внимательно. Но что-то в его словах не сходилось. Зачем учить новое поколению китайцев западной демократии, заперев его в России? Разве в России у нас все обстоит ровно так, как хотят построить новые китайцы? Вот я жила во Франции, и я знаю, что такое европейская демократия. Это когда негр может тебя выебать в парке Тюильри, заразить СПИДом и не получить за это суда Линча. Негра, конечно, осудят, но затем будут бесплатно лечить в тюремной больнице, а благотворительные организации будут дарить ему на Рождество теплые свитера и презервативы. Вот что такое западная демократия. А вопрос сатисфакции изнасилованной белой женщины будет переведен в статус гуманитарной проблемы, ведь негров столько веков унижали! И они немножко не так воспитаны. Белые люди теперь должны терпеть и отдуваться за колониальное прошлое. Не надо было нанимать негров в прислугу. Не надо было запускать негров из Африки в Европу…
– Постой, Дун. Чей все-таки это проект?
– Откуда мне знать? Я – простой служащий. Великие люди придумывают великие проекты. Лучший способ контроля над чужой страной – это контроль за ее молодым поколением. Поколение стараются сохранить вдали от непредсказуемой КПК. Китай никогда раньше не знал этого мучительного чувства – страха за единственное дитя. В Китае всегда было много детей. Китайцы любили и умели рожать. Никто не знает, сколько китайцев живет на земле и сколько их живет в Китае. Как бы то ни было, партия приняла решение ограничивать рождаемость. Одна семья – один ребенок. Это стало лозунгом нового поколения. И за двадцать лет в Китае выросло целое поколение единственных детей.
Те семьи, в которых родители имели одного-единственного ребенка, страшно трясутся над этим ребенком. Обычно это китайцы из молодого среднего класса. Из городов. Но правительство по-прежнему хочет распоряжаться детьми, как и раньше. То есть бросать их на прорыв. Если он возникнет. В деревне никто за детей не трясется. Там совсем другой Китай. И рожают там, сколько хотят. Такие дети, из далеких сельских провинций, называются «неучтенцы». Они ничего не умеют. Не знают иностранных языков. У них нет ни паспорта, ни метрического свидетельства. За лишних детей в Китае наказывают деньгами. Каждый лишний ребенок стоит пять тысяч долларов. Заплатить за ребенка такие деньги могут только богатые. Поэтому бедные рожают детей и скрывают их от властей. Там очень бедно живут. И через двадцать лет после начала китайских реформ, в прошлом году, всего в трехстах километрах от Пекина, я своими глазами видел горные деревушки между Тайюанем и Шицзячжуаном, где крайняя бедность никак не изменилась к лучшему за годы реформ по причине отсутствия в тех горах пригодной для обработки почвы. Там трудно кормить лишних детей.
– А сколько всего китайцев живет в Китае?
– Этого никто не знает, кроме ответственных партийных товарищей, – грустно сказал Дун. – Китайская статистика – это специальный предмет, который призван морочить голову европейцам. И американцам. Число китайцев – это стратегическая тайна.
– Так, может, ответственные партийные товарищи сами не знают, сколько китайцев проживает на территории Китая и во всем мире?
– Ответственные партийные товарищи все знают… Китай – родина бюрократии. Там все знают…
– Но китайцы, по крайней мере, мирные?
– Они? То есть мы? Великий вождь Мао Цзедун сказал: «Винтовка рождает власть»…
В конце урока мы с Дуном всегда кланялись друг другу. И он уезжал, оставляя мне массу нерешенных вопросов.
– Ну, скажи мне, когда же я увижу Чайна-таун? – спрашивала я.
– Ты еще ни духовно, ни интеллектуально не готова к этому суровому экзамену. Тебе предстоят еще испытания. Может быть, тебя даже свозят на Тибет, чтобы ты лучше поняла суровую природу горного народа. Местная продуктивность хозяйства на Тибете настолько мала, прибавочный продукт настолько ничтожен, что все накопления за долгие века сосредоточились лишь в монастырях. Кроме золотых статуй Будды и серебряных ковчегов лам, украшенных булыжниками бирюзы и нефрита, других накоплений там практически нет. Какие-либо налоги собирать не с чего.
– Зачем? Зачем мне туда? Мне там будет страшно.
– Суровые испытания полезны для души и закаляют тело. Это Конфуций.
…Путь, по которому меня пустили, был очень долгий, и он вел неизвестно куда. Я почувствовала себя посередине темного леса. Не вижу, откуда пришла, не ведаю, куда бреду.
Очнулась я от резкого телефонного звонка. Звонил Сципион. Он сказал, что ему срочно надо увидеться со мной.
– У меня урок, – ответила я.
– Как закончите, дуй прямо сюда, в мой офис.
Я распрощалась с Дуном, села в автомобиль и поехала в офис. Ехать было ровно десять минут. А идти – минут пять. Но я предпочитала ездить.
В офисе у Сципиона, кажется, объявили аврал. Все мальчики с бритыми затылками бегали, рассовывая по бумагорезательным машинкам какие-то бумаги. Костик руководил процессом.
– Что происходит? – спросила я хозяйским тоном.
В кресле развалился Ливеншталь, как любимый хозяйский пес. Он безмятежно улыбался. На мой вопрос он ответил кратко:
– Сципион зассал. – И добавил: – Гы-гы.
– В смысле?
– На него наехали какие-то третьестепенные силовики, и он почему-то отнесся к этому как к выдающемуся событию.
– А как надо? – услышала я из кабинета рык своей «няни». – Как надо? Ждать, когда они приедут и арестуют компьютеры?
– Никуда они не приедут… ничего они не арестуют… – лениво и себе под нос сказал Ливеншталь. – Пиписька у них еще не выросла сюда ездить…
– Ой, какой ты у нас крутой! – огрызнулся Сципион и скрылся в своем кабинете, забыв про меня.
– Что все-таки произошло? – поинтересовалась я у скучающего в кресле Славика.
– Да ничего. Помнишь того мамонтенка, который хотел женить сына?
– Ну, да… в общих чертах.
– Вот все из-за этого китайца. Он сунул Сципиону какую-то прослушку и попросил опубликовать.
– Заткнитесь все! – рявкнул из кабинета Сципион. – Если ничего не понимаете, заткнитесь! Вы же тупые и не смыслите ничего. Сейчас сюда ввалятся десять туземных ментов и будут меня пытать, где взял прослушку.
Через некоторое время послышалось:
– Юлия, зайди!
Сципион сидел буквально осыпанный обрезками бумаг, задумчиво ковыряя в большом квадратном носу.
– Твой отец был не так прост, как хотел казаться. Он любил прикинуться простачком со своей улыбкой Гагарина. А сам хотел всех обхитрить. Ты знаешь, что твоему отцу оппозиция не давала ничего нового строить в историческом центре Старого города. Едва он договаривался с какими-нибудь немцами-французами на тему инвестиций в строительство, как тут же из темных углов, затянутых паутиной, вылезали сумасшедшие коммунистические бабки и начинали орать под окнами мэрии, что не допустють! Красная оппозиция постоянно твердила, что твой отец разрушает наше славное революционное прошлое. Они бегали по городу с флагами. Сочиняли басни про твоего папашу. В результате все здания разрушились, канализация воняет. Город тонет в нечистотах. И он задумал наказать Старый город, построив рядом новый, мощный, красивый, перспективный Чайна-таун под прикрытием политического проекта. Как Петр Первый. Все очень просто. Он хотел быть как Петр Первый. И создал такой слегка шизанутый политический проект мирового уровня. В него вломили средства серьезные западные политики. Понимаешь?
На всякий случай я кивнула. Тем более что это совпадало с тем, что мне рассказывал Дун. Выходило, что таинственный Чайна-таун создал мой отец с какой-то своей целью, которую мне предстоит разгадать и которой надо воспользоваться.
– И что? – спросила я механически.
– И ничего. Ты же не знаешь, как мы его вывозили отсюда. Чтобы кратко: в белой каталке, в состоянии медицинского сна.
– Папа получил что-то за этот проект? – робко спросила я.
– Инфаркт…
– А кому принадлежит этот город? – опять спросила я, опустив голову и не глядя на Сципиона.
– Ну, угадай с трех раз, кому он принадлежит?
– Ну, я не знаю… – застеснялась я.
– Все всегда принадлежит в нашей стране тем, кто находится у власти.
– А у папы нет никаких… как это… акций этого города?
– Ну, если бы он был экономически грамотным человеком, а не политиком, то он оформил бы этот город на себя бумагами.
– А как это?
Сципион сосредоточенно молчал. Возможно, он просто не знал. Потом сказал:
– Наверное, через оформление земли… в аренду на триста лет… через создание акционерного общества. Черт его знает. Но все участники игры считают, что у твоего отца ничего нет, то есть старых документов не существует. И вообще, их никто не видел. Но они есть, Юлия, они существуют. Я получил сведения, что у вас дома спрятаны какие-то бумаги. И найти бумаги можешь только ты.
– До-ома? – сделала я удивленное лицо. – Ты с ума сошел! У нас дома несколько раз делали обыск, и если бы бумаги существовали, то их бы наверняка нашли бы.
– Ищи, Юлия. Ищи. Найдешь – можно будет побороться за кое-что.
Я сразу поняла, что речь идет о тех самых сертификатах, которые я нашла в старой картине. Но изо всех сил делала идиотское лицо. Я понимала, что так лучше всего.
…Когда я вышла из кабинета Сципиона, Ливеншталь встал с кресла, с грацией лабрадора, и вызвался меня проводить.
– Давай поедем куда-нибудь пообедаем? – предложил он.
Господи, какое счастье, что есть этот чудный легкомысленный гусар Ливеншталь! Этот котенок, всегда готовый поиграться! Как я ненавижу озабоченных баблом мужиков! Я люблю деньги. И я люблю денежных тузов. Но не люблю, когда на моих глазах бабло натужно, лопатами, выгребают из сортиров. Ну, сделайте же так, чтобы я этого не видела! Короче, я не хочу видеть бешеные деньги. Мне приятно видеть их укрощенными. Поэтому мне нравится Ливеншталь. Ему на деньги плевать.
И мы поехали с ним в летнюю резиденцию императора. Там один замечательный восточный человек построил традиционную русскую деревню, и в ней замостил уютный ресторан русской кухни. Вокруг ресторана носились тройки с бубенцами, пахло конским навозом, и ямщики молодецким уханьем заводили народ на безумства.
Едва мы с Ливеншталем уселись на летней веранде ресторана, как к нам подоспел хозяин заведения и стал прочувственно жать Ливеншталю руку, хлопать его по плечу и вообще всячески выказывал Славику респект.
Нам тут же принесли комплимент от администрации: бутылку французского шампанского и черную икру с горячим калачом. Скрипач с легкой фальшивинкой выводил душещипательную мелодию. А хозяин сел рядом с ним и попросил себе гитару. Вдвоем они аккомпанировали, и хозяин спел несколько чудесных романсов. Было видно, что Ливеншталь здесь дорогой гость.
Когда владелец заведения отлучился на кухню, Ливеншталь между прочим спросил меня:
– Что тебя Сципион-то накручивал?
– Да, ничего. Учиться заставляет. Говорит, что я не поступлю в университет, если буду с тобой по ресторанам болтаться.
– А… и всего-то?
Было видно, что Ливеншталь ожидал услышать другое.

Где же, где наша законная семейная доля в китайском проекте? Где взятка? Если бы папа взял откат, какой полагалось взять за такой подряд, я не корячилась бы над китайскими иероглифами, чтобы поступить в обслугу Чайна-тауна. Это китайцы колдовали бы возле моей пострадавшей стройной ножки, делали бы мне иглоукалывание и массажи.
Но никто меня не считал наследницей или хозяйкой этого проекта. Никто не спешил предложить мне хотя бы часть того, что мне причиталось как доля от великого ЧТ.

Часть четвертая
Путь воина

1. Расписание на четыре года

«За мамину юбку, что ли, будем держаться до седин?
Нет, сынок, вот ты поспи в противогазе…»

…Ромин отец, Прохор Ильич, не был жесток. И даже не был раздражителен. Он сохранил уравновешенность русского деревенского мужика, степенность и глубокое убеждение, что надо терпеть, и за это обязательно воздастся. Всю жизнь он просыпался в шесть утра и сразу вставал. И всегда хотел на службу. Государство и служба жили в его душе и ежесекундно призывали его совершать большие и малые подвиги, забывая себя.
Роман не знал по младости лет, что система воспитания кадров, которой отца учили при Советской власти, в последние годы, уже в Перестройку, претерпела существенную ломку. Если раньше отец считал, что строгое воспитание способно выковать настоящего человека, а родина-мать сумеет оценить этот товар по достоинству, то с началом Конца (так Прохор Ильич называл горбачевское правление) все пошло ровно вспять. Вся погань вылезла наверх и одолела крестную силу.
От интенсивных мер воздействия на Романа его папашу останавливала теперь уверенность в безысходности и предопределенности нынешней жизни. Прохор Ильич понял, что большой войны не дождаться, той войны, когда «винтовка рождает власть», когда армия становится главной движущей силой. Армия при новой власти утеряла свое значение, она стала игрушкой в руках кучки сатрапов. Каждую весну первое лицо меняет начальника генерального штаба, угоняя его в далекую провинцию губернатором. На его место ставит своего верного человека, чистого, как слеза. Он принимает присягу, по-собачьи глядя в глаза первому лицу. Но едва он достигает на вершине своей горы понимания, что армия если и может что-то совершить полезное для страны, то это именно переворот внутри страны, а не снаружи, не в большом мире, – это понимание сразу ставит начальника генштаба на грань провала, и его так же, как и предшественника, аккуратно демонтируют и тоже отправляют в далекую провинцию. Благо в России еще очень много далеких провинций.
В такой обстановке какое будущее могло быть у сына-отличника? Блестящую карьеру в армии не сделаешь. А чтобы начать свой бизнес – нужен неоднократный доступ к деньгам. К чужим бесконтрольным деньгам, которые можно безбоязненно профукать в случае неудачи и при этом ни за что не ответить. Где его взять, доступ? Доступ дает только должность. Пост.
Да и не верилось, что в их семье кто-то может служить себе, а не государству. Во многих поколениях Киселевы привыкли ишачить на царя. Теперь ничего нельзя исправить воспитанием по большому счету. И лучше отпустить вожжи. Не было сомнений, что Роман вырастет в здоровенную мужицкую особь, он и сейчас был широк в кости, высок, и что будет он «как все». Пори его или не пори. То есть, возмужав, станет он не сыном своего отца и не внуком своего деда, а сыном своего поколения, впитав все сомнительные достоинства этого поколения и все его бесспорные недостатки. И какой смысл вдавливать в него устаревшие нравственные принципы, которые наверняка будут мешать ему жить? Если бы отец мог обеспечить сыну прямой и честный путь к славе и чести, то стоило бы воспитывать. А так – ради чего?
Время-то шло такое, что вырваться за пределы своего круга и стать выше своего отца, матери, перепрыгнуть в класс угнетателей и даже в разряд командиров – не удастся. Все устоялось и даже зацементировалось, причем за короткое время. Роман мог стать только надсмотрщиком за совсем уж несчастными отбросами.
Прохор Ильич размышлял сам и советовался по телефону с ветеранами боев. Общее мнение было таково: по нынешним развратным временам сохранить сына в самый опасный период взросления, когда гормон дурманит голову и кругом наркотики, можно только засунув сына служить в части постоянной боеготовности. Где спят в противогазе. И боевые дежурства чередуются с марш-бросками.
– А если ты оставишь его здесь, – говорил глухим голосом прежний командир отца, – то он у тебя будет творить безобразие. Они сейчас все такие. А в армии будет на всем готовом и под присмотром. Помнишь, что он натворил? Во-от, так-то…
Последняя фраза окончательно убедила Прохора Ильича, что сына надо сбывать, и подальше. Прохор Ильич решил, что лучше служба, расписанная на четыре года вперед, а потом, даст Бог, и на всю жизнь. Ранняя пенсия. Работа в охране… А какая еще карьера сыну полкаша?
– Ну, Роман, хочешь дружить с армией? Стать мужиком, а не слюнтяем? – спросил Прохор Ильич, нехорошо намекая на что-то в сыне непонятное. – Чего молчишь-то? За мамину юбку, что ли, будем держаться до седин? Нет, сынок, вот ты поспи в противогазе… Научись жить в строго мужском коллективе. Тогда тебя ни одна баба до печенок не проймет. Ты с ними вообще под одной крышей жить не захочешь. Под одно одеяло с ней не ляжешь. Выбор для тебя невелик: или части постоянной боевой готовности под Рязанью, или езжай и поступай в военное училище.
– А куда?
– Хрен его знает, где лучше-то. В России везде однохуйственно…
Поразмыслив, решил Прохор Ильич послать своего сына на военку, но далеко.
Кому нынче нужны гражданские инженеры? Заводов нет, они остановились. А мужчины бывают только двух видов: инженеры или военные. Конечно, учиться бы Ромке во МГИМО с его способностями, его начитанностью и знанием истории. Или в разведку пойти. Так ведь перестало ГРУ высматривать для себя кадры среди самородков, не заглядывают в школы, не шарят в институтах. Наполняют свои институты сыночками. В общем, рассуждая так и сяк, Прохор Ильич практически целенаправленно губил жизнь своего единственного сына, отсылая его черт знает куда и черт знает зачем в самую отдаленную провинцию Российской империи.
Был бы Прохор Ильич сам погибче, поумнее, мог бы воспользоваться отрезком времени, который назывался «перестройкой» и «приватизацией». Время, чтобы стать если не господином, то вором, было отпущено короткое, но емкое – с конца 80-х до начала 90-х. Но отец Романа им не воспользовался. Надо было в это время из армии бежать, когда перестали платить, а он продолжал служить, по ночам разгружая вагоны. И дослужился до отставки и военной пенсии. С военной пенсией можно было жить в деревне – там высоко ценились военные пенсионеры. Особенно на Украине. Там все женщины выстраивались в очередь за такими справными пенсионерами. А в Городе Дворцов военной пенсии на хорошую жизнь не хватало.
Но настоящую нищету уже пережили. Имели дочь-инвалида, которую по причине безденежья не смогли вовремя вылечить от непонятной болезни, Анюта вдруг перестала ходить, стали сохнуть ножки. А когда нужда отпустила – лечить девушку было уже поздно, она так и осталась на костылях. К началу нового века, когда Роман уже оказался в училище, в доме Киселевых воцарилось сытое кладбищенское спокойствие. Мать Романа, Людмила Тимофеевна, медсестра, перестала бегать по уколам и мыть посуду чужим людям. Аннушка получила швейное образование и завела клиентуру.
Настало такое время, когда так называемые силовики и так называемые государственнички все подгребали под себя. Государственнички заказывали проекты, а силовики для них исполняли, делая грязную работу, отнимая, что плохо лежит у ослабевшего хозяина. И все, кто не успел вписаться, автоматически попадали в разряд заводских работяг, даже если завод не работал, даже если они служат в офисе. Это были люди, у которых не было права на маневр. У них не было даже шкафчика с алюминиевым номерком. Они просто толкались на бирже труда, куда иногда звонили сытые заказчики.
Офисным было не лучше. Конечно, они носили под мышкой уже не чугунную болванку весом в пуд, а всего-навсего папку и флэшку, но это был их потолок карьеры. Офисные не сознавали, что они – тоже пролетариат. Ведь их родители еще недавно работали на заводах, стоя в грязи. И нынче, уйдя на нищую пенсию, глядя на своих чистеньких детей, родители тихо радовались, что дети на чистой работе в «конторе». А то, что за душой у детей нет капитала, а есть одно только жалованье, которое в любой момент может иссякнуть, как иссякает ручеек, они не переживали. Зачем усматривать будущее? Оно скрыто за облаками.
«Вот если бы на Ромкину жизнь выпала война – она дала бы сыну шанс», – часто думал Прохор Ильич. Во время войны можно выдвинуться. Впрочем, таких, как он, высоких и крепких, убивали в первую очередь. Оставались жить маленькие и юркие особи.

…Отдаленное военно-инженерное училище на краю земли русской для Романа нашлось быстро. В городе Задурийске. Это была родина знаменитых задурийских тигров.
Вариант с противогазом, в котором спят в частях постоянной боевой готовности, Роману не показался привлекательным.
Когда Роман уходил из дома, закрепив на спине походный рюкзак, отец порывался ему сказать что-то, наверное, важное. Но так и не встал с дивана. И только помахал Роману рукой.
С Юлией Роман разминулся. Если бы она вернулась из Парижа чуть раньше, они могли бы столкнуться лицом к лицу на одной и той же улице.

2. Родина задурийских тигров

«Военные училища, как и полвека назад, продолжали производить патриотов. Одноразовые лейтенанты в бою успевали сказать лишь одну фразу: „Вперед, за Родину!“ – и падали замертво. Сколько их было нужно, никто не знал. Но конвейер работал день и ночь».

Дальневосточный город Задурийск Богом был сконструирован по типу термоса. Летом тут все отсыревало от дождей и туманов, которые шли с моря. Зато зимой тут трещал мороз и сохранялся внутри территории до самой до весны.
Ноги в сапогах тоже были вроде как в термосе. Летом они прели в армейской обуви так, что вечерами в казарме дух стоял, ровно скунс духмяный погулял и притаился под койками курсантов. А зимой курсантские ноги мерзли.
Жена начальника задурийского танкового училища, Раиса Хошеминовна, управляла военным институтом тонко, исподволь, по-женски. Курсантов, которые ей нравились, она испытывала в хозяйстве. А хозяйство ее простиралось шире кухни и дальше забора. Она оглядывала хозяйским глазом каждый новый курсантский набор. Глаз у нее был цепкий, врачебный. Проходила вдоль строя, в цветастом платье, вглядывалась в лица. Остановившись против Романа, спросила:
– Откуда, сынок?
– Из Города Дворцов.
– Ах, – вздохнула Раиса Хошеминовна, – всю жизнь мечтала жить именно там. Но родилась тут и умру тут.
Ей бывало скучно, и тогда она устраивала врачебные поверки, заставляя задирать рукава гимнастерок – смотр локтевых сгибов. А также задирать брюки – проверка ножных вен. Раиса Хошеминовна имела романтическую специальность нарколога. Распознав в ком-нибудь из курсантов наркомана, она не спешила отчислять его «за неуспеваемость». Она принималась его лечить пиявками и зеленым чаем. Заставляла читать Аркадия Гайдара для повышения оптимизма. А если духоподъемная литература не помогала и курсант слышал не те голоса, то его отчисляли. В каждом деле есть отходы производства.
Боялись ее в училище больше генерала.
Роман перевел для генеральши несколько статей с английского о лечении начальной стадии наркомании методом лоботомии.
За это генеральша однажды накормила Рому коричневой икрой. Икру лососевых рыб корейцы солят так, что она теряет оранжевый цвет и приобретает темно-бурый. А Раиса Хошеминовна была, по крайней мере наполовину, кореянкой. Способ засолить красную икру, испортив ее солью, тут практиковали только корейцы.

– Роман Киселев!
– Я!
– Выйти из строя!
Роман сделал два шага вперед.
– Два наряда вне очереди! – объявил капитан. – И трое суток гауптвахты.
– Что я сделал? – громко спросил Роман и оглянулся вокруг, ища поддержки. На него смотрели с любопытством товарищи по училищу.
– Вы читали постороннюю литературу. А в это время нужно было готовиться к экзамену по взрывному делу. Мне пожаловался преподаватель по взрывному делу.
– Я к нему готов. Я взорву что угодно, – сказал Роман с апломбом и опять оглянулся на товарищей. Сзади послышались смешки. Роман остался доволен, именно реакции сзади он и добивался.
– Отставить перебранку! – потребовал офицер. – Всем разойтись по учебным классам. Киселев проследует на гауптвахту.
«Не повезло, – подумал Роман. – Наверное, опять смотрел прямо в глаза».
Отец Романа, отставной полкаш, давно, когда готовил широкий ремень, чтобы выпороть Романа за какую-нибудь шкоду, проникновенно объяснял ему: «Не таращь гляделки, прячь. Ты же задницу кому попало не показываешь? А глаза хуже. Много хуже».
… – Пойдемте со мной, – сказал Роману командир и пошел вперед, не оборачиваясь.
Роман широко шагал за ним, внимательно разглядывая офицерские ботинки капитана со стоптанными каблуками.
Командир был молодой, и звали его Саша. За глаза, конечно. Саша был не строевой командир, а препод. Демиург. Ему доверили воспитание будущего. И преподавал он в училище замечательный предмет под названием «Психологическая подготовка». Это был интересный предмет, который Роману очень нравился. Впрочем, Роману нравились и танки, которые быстры. И мосты с переправами, которые надо было то взрывать, то восстанавливать.
Дойдя до барака под названием гауптвахта, офицер открыл его своим ключом, кивком показал Роману в темный угол – там стоял «праздничный набор»: метлы, лопаты, грабли, ломы, на цинковых ведрах развесились серые половые тряпки из мешковины.
– Выбирай, что хочешь, – сказал офицер, – и приступай к метению плаца. Затем следует привести в состояние стерильной чистоты туалет. И так три дня.
Роман молча взялся за метлу.
– У вас есть вопросы ко мне? – Офицер явно напрашивался на проникновенную беседу.
– Никак нет!
Офицер медлил.
– А что вы читали под партой на взрывном деле?
– Катехизис русского либералиста!
– Кто автор?
– Новодворская.
– Я так и думал. И где вы его взяли?
– Продавался на станции!
– Интересная книга?
– Наглая ложь и вражеская пропаганда!
– Зачем же вы ее поглощали с такой алчностью?
– Мысли врага надо знать!
Офицер еще потоптался около Романа, но, заметив, что курсант активно взялся за метлу и поднял вокруг страшнейшую пыль, поспешил уйти.
Вечером, перед отбоем, когда Роман сидел один в пятиметровой комнатке с зарешеченным окном и читал «катехизис», который прятал под гимнастеркой, ему принесли еду. Роман едва успел спрятать брошюрку, заслышав топот солдатских сапог. Дневальный, курсант второго года, Леонидов по прозвищу Челюсть поставил перед Романом котелок с супом, на второе была греча с мясной подливой. На десерт – компот. Положил три куска хлеба. И сказал, что Роману подселят соседа.
– Не знаешь кто? – спросил Роман. – Он вполне комфортно чувствовал себя один и не нуждался в обществе.
– Вроде бы Старцев из второго отделения.
– А что он натворил?
– Вроде бы читал постороннюю литературу во время занятий.
– Молитвенник, поди… – догадался Рома.
Дежурный хмыкнул.
Этот Петька Старцев был из местных староверов. Неподалеку, под городом Задурийском, жила Петькина большая семья. Поэтому учиться в училище ему было хорошо. Он часто получал посылки из дома. А в увольнительную как-то даже ездил домой. Петьку пытались одолеть старшекурсники. По их поручению для Петьки были разработаны основательные психологические испытания. Петьку проверяли на прочность, подставляли под внеочередные наряды, наблюдая, когда он возмутится. Но он как лошадь молча вкалывал, забив большой осиновый кол на самолюбие и самолюбование, свойственное молодости. Петр был малообщительный парень, и выяснить, что у него на душе, не удавалось никому.
Раз уж суждено было обзавестись на губе соседом, то хорошо, что этим соседом будет неразговорчивый Петр. Роман не хотел ни с кем общаться. Он был рад уединению и возможности провести время с книгой. Однако вскоре раздался топот сапог, поворот ключа в двери, и на пороге возникла фигура Петра Старцева, который мрачновато кивнул Роману:
– Здорово!
Петр занял койку максимально удаленную от Романа. В камере оставалась еще одна койка. Еще недавно тут вместо коек были нары. Но потом что-то гуманизировалось в системе наказаний курсантов, и начальник училища генерал Погребной приказал заменить деревянные нары железными койками. Условия жизни на губе были сносные.
Петр принес с собой фонарь, чтобы читать под одеялом. Роман даже не взглянул на книгу, которую Старцев вынул из-за пазухи. Роман и так знал, что читает Петр. Все училище знало: Петр – старовер и читал их специальную староверческую литературу. За долгие годы существования военного училища Петр Старцев был первым из староверческой семьи, кто пожелал освоить военную науку. Физически и интеллектуально он был подготовлен хорошо. Начальник училища, генерал Погребной, в силу удаленности от центра, мог себе позволить принять в училище одного курсанта из староверческой семьи. Он знал, что староверы раньше, до 1905 года, не имели права получать высшее образование и офицерские звания в армии. Лишь после принятия закона о веротерпимости в 1905 году у староверов появились какие-то права, политические, гражданские. Хотя и в советское время, особенно во времена Хрущева, им пришлось пережить многое. Генералу стало интересно, какой офицер в результате получится из Петьки Старцева. И за Петькой в училище был установлен особый пригляд. Однако Старцев не таскался в город к девкам, не перелезал через забор после отбоя, чтобы купить у таксистов паленой водки, не давал подзатыльники первокурсникам, в общем, ничего практически не делал. Кроме того, что норовил в неположенное время прикладываться к своим молельных книжкам, как иные к спиртному. Разве что всегда держал при себе свою кружку и ложку и никогда не пользовался чужими вещами – брезговал.
…На ночь Петька молился. Он вытащил из кармана маленькую иконку, на которой была не Богородица и не Лик Святой, а Святая Троица, и, сосредоточенно глядя на нее, произносил молитвы. Он знал наизусть много молитв. Слова их были непривычны для уха Романа, который хоть и был не приучен к церкви, но как молилась бабушка Пелагея, запомнил хорошо.
Помолившись, Петр нырнул под одеяло и зажег свой фонарь. С Романом ни в какие беседы он не впутывался.
На следующее утро дневальный раздал арестантам наряды. Петру – чистить нужник. Роману – мести плац, а также починить несколько штыковых лопат – прочно насадить их на древко и наточить.
Парни с воодушевлением принялись за работу на свежем воздухе.
В обед им принесли, как всегда: щи с тушенкой, макароны по-флотски и компот.
Петр тщательно отмывал под холодной водой руки. Роман стоял рядом с краном и смотрел. Потом спросил:
– Ты, Петр, чего в военные-то подался? У вас вроде не принято?
На ответ Роман не рассчитывал. Он был наслышан о скрытности Петра и нежелании его обсуждать свои вопросы с кем попало.
Между прочим, отец Петра был лесопромышленник. По закону купить леса он не мог, но в аренду взял немалый кусок. Владел он лесопильней и даже деревообрабатывающим заводом. Отец Петра был богат. Но богатство свое напоказ не выставлял. Однако по поведению Петра чувствовалось, что за его спиной стоит богатый клан сибирских староверов.
Петр поднял голову и неожиданно ответил:
– Вот научусь воевать, буду очищать родную землю от захватчиков. Крепкого Духа, Мудрости всем желаю! Слава Богам и Предкам наша!
– В смысле? – переспросил Роман.
– А ты слепой разве? И глухой? Слышишь, как сучья трещат? Это китайцы рубят нашу тайгу. Рубят и тащат. Считаешь – нормально? Скоро на лысой горе жить будем. Ни охоты, ни рыбалки не останется. Китайцы у себя ведут хозяйство варварски, все леса повывели и к нам заявились за этим.
Петька помолчал и добавил:
– Китайцы детей едят.
Роман вытаращил глаза и молча пялился на Петра Старцева, попутно соображая, нормальный ли Петр человек и можно ли ему доверять оружие.
Петр обтер руки о штаны и вынул из-за пазухи брошюру, которую читал в неположенном месте в неположенное время, за которую он и загремел на губу. Уголок страницы был загнут, и Роман прочитал: «В. Пирс описывает гастрономические людоедские пристрастия китайцев и приводит в качестве подтверждения изложенного фотографию молодого китайца, пожирающего в ресторане абортированный свежеприготовленный человеческий плод позднего срока. Я понял, почему западная пресса, описывая ужасы революции и гражданской войны, периодически упоминала о поджаренных младенцах в ресторанах „большевицкой России“. Явление имело место быть! К сожалению, не было необходимого в таких случаях уточнения о том, что данные кулинарные пристрастия касаются только китайцев, т. к. в Китае абортированный человеческий плод, особенно позднего срока беременности, считается кулинарным деликатесом».
Ужас от прочитанного охватил Романа, и он беспомощно посмотрел на товарища по гауптвахте:
– Ну, ты даешь! Где книгу-то откопал?
– Отец дал почитать. Читай дальше!
«А то, что в период революции и гражданской войны данные блюда ОТКРЫТО появились в меню некоторых ресторанов „большевицкой России“, объясняется тем, что наемниками-карателями в частях ВЧК служили пятьдесят тысяч молодых китайцев. Видимо, немало их на тот период и просто обогащалось в России. Китайцы-каратели частей ВЧК по степени своей жестокости значительно превосходили представителей любой другой национальности, находившихся на службе у новой власти. Руководство же новой власти было откровенно сатанинским, уголовным; свой главный символ, пятиконечную звезду, жидо-большевики первое время даже изображали двумя лучами вверх. Кроме того, руководство новой власти официально объявило уголовников „социально близким элементом“.
Руководствуясь высокой благосклонностью, китайцы стали, ни от кого не прячась, употреблять в пищу не только абортированные плоды, но, очевидно, и только что рожденных младенцев. Отличить их после термической обработки может только опытный эксперт. Достать то и другое в революцию и гражданскую войну были проще простого в связи с массовым уничтожением большевиками и их прислужниками-наемниками, в частности, теми же китайцами, всех тех, кто не принял власти жидов-комиссаров, в том числе большого количества женщин. Если они были беременны, то по просьбе китайцев им перед расстрелом делали насильственный аборт или же отдавали китайцам младенцев, родившихся за колючей проволокой».
Брошюра была обернута пожелтелой газетой «Староверческие новости». Роман спросил, как называется книга и где отец Петра ее купил.
– На станции, – ответил Петр… а называется… «Шокирующие различия» Вильяма Пирса.
Роман полистал книгу и увидел то, от чего его потрясение не проходило уже больше никогда. Он увидел фотографии китайских поваров, которые маринуют и жарят человеческие зародыши. Личико и головка были такими ясными, что можно было отличить девочку от мальчика.
В этот день обед Романа остался нетронутым. За нужником его вырвало остатками завтрака.
На следующий день Роман мимоходом спросил Петра, почему китайцы доходили до такой низости.
– У них же Бога нет.
– В смысле они неверующие?
– Они в массе своей неверующие. И верить-то не в кого, говорю тебе: у китайцев Бога нет. Будда – это не бог. От Бога ждут чуда, а Будда – это такой толстый дядька, который любит богатство и хорошо покушать. Жрет все, что падает в рот. Хуже китайцев бывают только корейцы, – убежденно сказал Петр. – В общем, все они, кто без Бога живет. Они – животные.

3. Как они родину спасали

«Люди очень мало изменились за тысячи лет. По крайней мере, в здешних местах».

Через месяц, прогуливаясь с Петром во время увольнительной по базару города Задурийска, Роман уже со знанием дела обращал внимание на ряды крестьян-староверов. До близкого знакомства со Старцевым Роман не различал местных крестьян. Глаз обычно видит лишь то, что слышит ухо.
Староверы стояли всегда поодаль, пообочь, как здесь говорили, от остальных русских, и от китайцев, само собой, тоже отдельно. Это были люди с хутора Петрова отца. Прилавки староверов были накрыты белой материей. Крынки с молоком и творогом были опрятны. Сало в белой холстине. Девки и бабы то и дело отгоняли мух метелками, сделанными из ковыля. На всех женщинах были белые крахмальные платочки и белые передники.
Если к концу торгового дня у староверов оставался непроданный товар, они его не забирали с собой, а отдавали местным побирушкам и детям из бедных семей. Работали они не на коммерцию, а так, будто из чувства долга.
Петр вопреки своему обычаю хмурить брови улыбнулся, углядев девушку с толстой косой, в белом платочке, и долго говорил с ней. Она завернула ему в большой кулек еды.
– Невеста твоя? – спросил Роман.
– Сестра. Ксения. На выданье.
Прямо на земле пестрым табором расположились цыгане.
Их товара не было видно.
– Пьеса Горького «На дне»? – кивнул Роман на цыган.
– Какое дно! Здесь везде так. Народ.
– Чем они торгуют? – спросил Роман.
– Вшами.
– Как это?
– Тут на поселках живут чеченцы, основные покупатели у цыган. Чечены считают, что если человек подцепил гепатит, то лечить надо вшами. Народное средство. А заражаются тут часто, в поликлинике. От шприцов. И сами, когда наркоту колют. Цыгане и наркоту продают. И лекарство.
Товар цыгане брали с себя. Когда появлялся покупатель вшей – цыганка ловила на рынке кого-нибудь из своих грязных детишек, зажимала между колен и снимала несколько крупных вшей – лучшее средство от желтухи. «Сара, хлеб!» – коротко командовала цыганка. Сара подавала грязными руками буханку.
Вшей сразу запихивали в хлеб. А дома, видимо, и давали съесть больному. Местная молва уверяла, что вши мгновенно восстанавливают разрушенную гепатитом печень.
Маленькие цыганские девочки лет трех хватали прохожих за руки – гадать. А мальчики – воровали.
«Какой же черт меня занес сюда, в эту помойку? Желтуха, вши, цыгане, китайцы, наркота, воры… все человечество. Облить бы все это бензином и дать скромный залп из танковой пушки».
Тут же на базаре курсантам в первый раз и встретился колоритный персонаж – здоровенный веселый мужик в камуфляжной форме и голубом берете. Он шлялся по базару с хозяйским видом, присматриваясь к китайским прилавкам, щупая товар, будто заморский купец. И демонстративно обходил вшивых цыган.
Увидев курсантов, мужик мгновенно сделал на них стойку. И, расплывшись в широкой прапорской улыбке охотника за чужими душами, громко сказал:
– Здорово, мужики!
– И тебе не болеть, – заученно ответил Роман с видом бывалого регионального офицерика. А Петр хмуро смотрел перед собой. Не любил он чужих людей. И его ухо слышало лишь то, что хотело.
– Вы от вшивых подальше ходите, – с озабоченностью папаши посоветовал прапор. – Их Гитлер в печи испекал не зря. Алоизьевич заразы боялся.
Роман кивнул. Да-да, Алоизьевич, известно, был чистоплотный мужик.
– Отойдем в сторонку, парни, есть разговор, – предложил прапор.
Отошли в дальний конец рынка, туда, где в конце дня сваливают мусор, и мухи роятся там, высиживая новых мушиных детей.
– Пивасика? – предложил прапор и вынул из каждого кармана по бутылке китайского пива.
– Можно, – согласился Роман.
– Я не пью, – хмуро отозвался Петр.
Сделав первый глоток, прапор представился:
– Меня Шаманом кличут. А вас по-каковски?
– Рома. Петр, – представился за двоих Роман.
– Как вам, ребята, тут у нас живется? Телочки там, китаяночки?
– Не употребляем, – сказал Рома, – боимся сифилиса и туберкулеза.
– Ну, тогда утром индюшка, вечером – ингушка?
Петр бычил и молчал. Рома поддерживал беседу. Прапор был веселый.
– Тут такое дело, ребята, вы ведь из танкового? А у нас тут в Доме культуры кружок для допризывников есть. Учим ребят помаленьку стрелять, в технике разбираться. Вы бы подгребали к нам, помогли штатских учить. Вам бы зарплату платили. Денег ведь много не бывает? Верно?
– Не знаю, – сказал Петр. – Мы – казенные люди. Надо начальство спрашивать.
– А ты не спрашивай никого, – сказал Шаман. – Тебе же не пять лет.
– Не, я не пойду, – упрямо отказался Петр. – Я никого учить не люблю. Не учитель я по жизни. Каждый пусть сам учится.
– Так многие эгоисты рассуждают. А жизнь, она такая, она требует, чтобы люди помогали другим людям. Тут вот за углом бабушка живет, она сама не ходит, так я ей с рынка картошечки, капустки принесу. Она меня за это сынком кличет. Если мы, русские, не будем помогать своим братьям, нас тут совсем задавят. Вон их сколько вокруг! – Прапор широко обвел рукой рынок, на котором копошилась вся местная сволота.
Петр молчал. Душа его не отзывалась на чужие сигналы.
– Тут вот мужик один жил, богатющий, но жмот и одиночка. Однажды к нему в дом влезли воры, украли, что близко лежало, а потом и дом подожгли. Он звал на помощь – никто тушить не пришел. Все соседи створки затворили… и спать легли. Неужели не слышали эту историю? Знаменитая. А еще я тут смотрю, пацаны беспризорные бегают, никому не нужные. Жалко их. Вырастут никем.
– А ты? – спросил прапор Романа и чокнулся своей бутылкой об его бутылку.
– Я подумаю, – сказал Роман. – Деньги мне нужны, конечно. Я не местный, и поддержки у меня никакой. Голодно. Но времени от учебы остается мало, тем более на посторонние дела.
– Ха, времени мало! Так многие говорят, мол, учеба, учеба, а на самом деле практика – наиважнейший критерий истины. Научишь другого – сам лучше узнаешь. Приходи – не пожалеешь. Дом культуры около бывшей швейной фабрики. Найдешь легко.
– Ну, и кто у вас там в доме культуры трется?
– Пацаны разные. Штатские. Безотцовщина, я считаю. Мужского воспитания – ноль. Им необходимо в жизни определяться. Иначе в баб превратятся. Сиськи отрастут. Положительные примеры им нужны. Сам-то откуда?
– Издалека. С Балтики. Слыхал про Город Дворцов?
– Мы про все слыхали. Мы про все видали. Поди, друзья твои по школе, пока ты убиваешь в военке лучшие годы, пользуются благами цивилизации, где-нибудь уже собирают-разбирают «компьютера», ставят паленые детали на «мерсы», кладут в карманы чаевые и щупают девок…
– А то. Но мне это неинтересно. Я… выше классом.
– Мы видим. Нешто мы не видим, что мужики вы хоть куда…
Так оно и случилось. Петр отказался. А Роман, заинтересовавшись предложением, попал прямиком в отряд «Спас». Назначение организации было – спасать родину. Родину спасать – это то, чего так жаждала благородная душа его. Это то, чего он никак не мог добиться от государства, которому доверил себя. Училище на сей счет молчало. Только темные слухи, что быстроходные рьяные танки в современной войне – баловство, что они издержки прошлой войны и больше никому не нужны, особенно на этом, восточном направлении, и танковое училище закроют, – эти слухи доходили повсеместно и оскорбляли.
Получалось обидно: заслали в тихий вонючий ломбард с нафталином. Уже примерно было ясно, что в мирное время офицер – это чиновник. Все по Уставу. Однообразная служба в отдаленном гарнизоне, мухи дохнут на лету. Страшненькая девочка в жены. А другая в гарнизон не поедет. Пропадешь тут зря.
Вовремя подвернулся этот Шаман. Отряд «Спас» располагался на окраине города, в помещении выкупленного кем-то из местных бизнесменов Дома культуры. Раньше в ДК были кружки для гражданского населения: детей и пожилых. Секции вязания, кройки и шитья, рисования, музыкальный ансамбль. Нынче сквозняки гуляли по зданию. И иногда из пыльных углов на середину неожиданно выкатывался трогательный клубок старой шерсти, весь в узелках, скатанный из старых распущенных кофт или рейтуз. Такой совковый клубочек.
Кружки, которые теперь регулярно работали в ДК, все были военно-технического направления. Стрельба, мотоциклы, рукопашный бой, восточные единоборства. Гражданские, которые похаживали в эти кружки, учились у военных собирать и разбирать взрывчатку, драться, ковыряться в технике. Любопытно, что собрать допризывников на законную службу в армию было делом крайне затруднительным. Два военкома ушли в отставку с понижением из-за хронического недобора призывников. Но в кружок учиться постреливать, взрывать и маршировать местные юноши шли с охотой.
У Романа было несколько учеников. А могло быть их намного больше. Просто много взрывников не требовалось. И так работали с ощущением, что вот-вот нагрянет спецура и всех повяжет. Спасало от страха ощущение причастности к большому патриотическому проекту: родину действительно надо было спасать.
Через короткое время Роман научил гражданских с закрытыми глазами собирать и разбирать несколько видов взрывных устройств. Должны же мужики уметь обезвреживать врага?
Шаман оказался натурой грубовато-поэтической. Общительный как сектант, готовый прочитать лекцию на свежем воздухе, он всегда искал новых знакомств и часто представлялся начинающим стихотворцем. Сочинительством он занимался все свободное от спасения родины время. А в минуты наивысшего вдохновения пел самопальные песни про Кандагар, про то, как хотели взять, но не взяли высотку. Под гитару. Пели все вместе.
Еще Шаман создавал трактат под названием «Твоя война». «Взять богатства у тех, кто их осваивает, – наша задача». Он давал читать своим «студентам» отдельные главы трактата. На самодельной обложке был изображен саблезубый тигр. «Путь воина – это напасть и отнять. Завоевание всегда идет рука об руку с грабежом богатств. Иначе какой смысл в войне? – писал Шаман. – На пространстве Сибири и Дальнего Востока русским необходимо закрепиться военными, диверсионными и экономическими методами, не стесняя себя соображениями морали и законности. Облагать данью местное население не стесняясь. Вошел и взял. Если не дают – бьешь по голове».
Но чувство беспокойства в Романе все-таки жило. Может быть, потому, что он не знал до конца план своей судьбы. В минуты тоски Рома часто обращался мыслями к дому и сочинял устные послания родителям, стараясь достучаться до них через самый совершенный вид связи – телепатию. Часть из этих посланий была наполнена откровенным сарказмом:

«А хорошо, папа, говорят про войска ПВО – сами не летают и другим не дают». 
«А про танкистов ничего хорошего: „Нынче в поле тракторист – завтра в армии танкист…“» 
«А правда, пап, что раньше в танкисты шли одни крестьяне? Они привыкли трястись на тракторе, и им по херу, что танк, что трактор». 
«Пап, ты все сделал, чтобы испортить мне жизнь, или еще не вся программа выполнена и у тебя есть сюрпризы?» 
«Папа, ты чего замолчал-то? Не пишешь. Какие у нас дальнейшие планы? Или теперь вся надежда на командование?» 
«Ну, так и скажи честно, мол, так и так, отправили мальчика-с-пальчика в лес, там его и забыли, чтоб не путался под ногами». 

Иногда Роман обращался к Юлии:

«Ты бы, дорогая Юлия, назвала наш город дырой, а вот ты никогда не думала, что это – дыра в будущее?» 

Когда Роман переворачивал руки тыльной стороной, то неизменно видел глубокие, уже побелевшие от времени шрамы. На обоих запястьях. Это были шрамы от бритвы, которой Роман в пятнадцать лет резал себе вены, когда их с Юлией разлучили. Мать Романа, Людмила Тимофеевна, вернувшись домой с халтуры, застала сына в крови и благодаря своим медицинским познаниям и умениям спасла его от смерти вследствие потери крови.
Воспоминание об этом случае отзывалось в Романе досадой. Как если бы он когда-то не по своей воле наткнулся на стамеску или кусок острого стекла. Такой стамеской или куском стекла стала для него Юлия. За эти годы Юлия ни разу не написала ему. Значит, все было напрасно. Значит, она была злом.
Что касается обычных для его возраста эротических фантазий, то они посещали его часто и большой определенностью не отличались. Он мог представить любую женщину из педагогического техникума, и тут же возникала эрекция. Когда наступала ночь, он хотел женщину и в темноте под одеялом отчаянно дергал свой руль с закрытыми глазами.

…Взрывчатка оказалась ходовым товаром. Несколько раз удавалось делать ее на заказ. Заказы приносил Шаман. Заказ на «кису» стоил тысячу рублей за коробок.
В подмастерьях у Романа ходило несколько местных пацанов, учащихся различных колледжей. Весьма идейные. Дальний Восток вообще издавна был кузней националистически настроенных кадров. Все помнили тут выражение одного из прежних губернаторов, которого потом сняли, будто бы сказал он, что «наша задача – переработать китайцев на тушенку».
Слава Т. учился на художника. Свою внешность он будто бы специально срисовал с икон, изображавших Лик святой. Чуть раскосые глаза Славы всегда горели внутренним огнем ненависти. Обычно движения его были порывисты. Скуластое лицо обрамляла небольшая темная бородка. У Славы были красивые руки с длинными пальцами. На голове он носил черную каскетку, и тень от ее козырька падала на его глаза. С такими глазами, как у него, лучше было бы не показываться милиционерам. От таких глаз жди беды. Слава, как оказалось позже, вел дневник. И не просто вел, но не особенно даже его прятал, а скорее выставлял напоказ – он хотел издать свой дневник, чтобы стать известным. Он очень хотел прославиться.
Второй подопечный Романа по «Спасу» учился на четвертом курсе полиграфического колледжа на гальванщика. Он довольно неплохо разбирался в химии. Звали его Валерий Ж. Мама растила его и двух братьев одна. Ж. очень нуждался в деньгах. Вырываться в клуб ему было очень тяжело, так как, помимо учебы, он должен был вместе с братом откармливать поросят, которых мать держала в сарае, неподалеку от дома. Кур, которых мать тоже раньше держала, братья уже загубили неправильным кормлением.
Ж. тоже хотел спасать родину.
Остальные парни были менее определенными, скорее анархистами, чем идейными патриотами, они приходили в клуб качать мышцы. На Романа качки смотрели с глубоким непониманием: зачем ему понадобилось поступать в военное училище? Жизнь прекрасна, когда есть свобода. А у военного свободы – ноль.

4. Наука побеждать

«Врага надо видеть в оптический прицел. Это все».

Все было довольно академично до тех пор, пока Шаман не решил устроить для всей честной компании экзамен на зрелость. Он объявил марш-бросок, а потом бил всех по ребрам. Проверял стойкость бойцов. Ребра у всех болели целую неделю.
Следующее задание было – убийство собаки. Предстоящее убийство собаки начали тихо обсуждать. Потом возроптали.
– Я не буду, – первым сказал Валерий Ж.
Остальные молча смотрели, что сделает Шаман. Шаман удивился:
– Ты слабак. Огорчаешь. Придется тренировать еще.
Роман был уверен, что Шаман выгонит Ж. из клуба. Однако ошибся. На следующий день убивали собаку.
Если бы эта собака хотя бы укусила кого-нибудь. Так нет же. Это был совершенно забитый пес, и он молил о пощаде. Сначала пса все били ногами. А когда он уже подыхал – разорвали ему пасть. Роману было омерзительно. Невероятно тяжело убивать существо, которое не сделало тебе ничего плохого. Убивать просто так. По заданию. После этого задания он почувствовал, что ненавидит Шамана, эту мразь, эту тупую жирную скотину. Иллюзия его поэтического образа ушла.
С дрожью Роман ждал следующего задания. Говорили, что следующее задание – это убийство человека. Бомжа. Или отбившегося от своих одинокого китайца.
Китайцев, торгующих на рынке, Роман видел неоднократно. Обычно они дружески улыбались и говорили: «Халасо, халасо, купи, халосый».
Шаман запретил посещать рынок. Руководство было простое:
– Врага надо видеть в оптический прицел. Это все. Впереди взрыв. Взрыв – дело абстрактное, техническое и очень верное. Если правильно все рассчитать – все получится. И минимум риска для исполнителя. Дистанционное управление, и – в сторону. Это не контактный бой.
Для понтов Шаман любил толкать пафосные речи типа: «Перед нашим поколением поставлена историческая задача – сохранить пространство Сибири и Дальнего Востока, которое могут распродать алчные до денег политиканы».
Тем не менее Шаман никак не мог решить, что взорвать первым делом: китайский рынок или чурбанское кафе. Всем уже прискучило тренироваться и вхолостую производить взрывчатку. Русские с китайцами уже несколько раз ходили стенка на стенку. Но до взрывов еще не доходило. Шаман взрывчатку явно куда-то сбывал и иногда делился деньгами. Деньги были нужны. У всех не хватало денег. Мамаша художника Т. уже третий год норовила кормить сына одним кефиром с хлебом – копила мамаша на машину любовнику. Жрать хотелось Т., какие тут могут быть сомнения: напасть и грабить!
Шаманом намечено было провести ряд мелких терактов с перспективой на будущее. Для начала все-таки планировали подорвать обширный китайский рынок. Операцию Шаман тщательно прорабатывал, главным образом осторожно искал спонсоров, прощупывая рынок услуг такого сорта. Спонсоры нужны были такие, которые бы полностью оплатили услуги по устранению своих китайских конкурентов. На всякий случай Шаман проработал все варианты своего отхода. Про себя Шаман держал в уме, что во время паники после взрыва надо быстро пустить по рынку мародеров и погреть руки на китайском товаре. Как говорится, и подвиг совершить, и подзаработать.
Что делать с исполнителями в случае неудачи, если их заметут, Шаман не придумал, и это останавливало его от немедленных действий так же, как и неосуществленная договоренность с заказчиками мероприятия. Шаман ждал, когда ситуация полностью созреет. В то же время исполнители могли уплыть. Закончат учиться и уедут. Поэтому ситуация требовала решительности и риска.
Местный русский бизнес, насмотревшись по телевизору, как в центральной России мочат кавказцев, захвативших торговлю, чесал репу и готовился к большой торговой войне с китаёзами. Лозунг был простой: «Товары ваши – рынок наш». Привезли товары – и проваливайте.
Роману еще ни разу не приходилось участвовать в массовой драке с китайцами. Руководство училища разрешало ходить в увольнительную по двое, но никогда – толпой. Руководство примерно представляло, что может получиться, если хорошо подготовленные физически курсанты военного училища задерутся с китайцами.
А руководство региона строго предупреждало руководство военного института, чтобы курсанты не политизировались и не вступали в националистические организации. В свою очередь, в институте хорошо понимали, что власть региона уже давно экономически лежит под китайцами и куплена ими с потрохами.
Так в подготовке к грядущим подвигам прошел весь третий курс. Летом, после экзаменов, всех, кто сдал успешно, вывезли в бухту Находка. Это был излюбленный трюк руководства училища и командования Дальневосточного военного округа. Увидев бухту Находка, мало кто из курсантов не пережил угарный приступ патриотизма. Некоторые начинали сочинять песни и стихи. Преподы знали: к двадцати одному году угар пройдет почти у всех. Надо было ловить души, пока они молодые. Преподы не знали, зачем им эти души, потому что заказ на души от командования не поступал. Но такова была вечная суть преподавания в военном училище – давить на педаль патриотизма, воспитывать патриотов.
Впервые выйдя на сторожевом катере в море, Роман ощутил такую распирающую грудь гордость за отечество, что чуть не улетел вместе с попутным ветром. Дул ветер с Востока. Он был острый и соленый. И ударял в голову. Сторожевой катер несся в открытое море, рассекая серую воду, как резец рассекает металл, и брызги, будто искры, взлетали по обе стороны корабля. Роман повторял про себя как заклинание: «И это все мое! Это моя страна, это мое море, это моя земля». Еще он подумал, как хорошо, что отец отправил его в военное училище, как хорошо, что он умеет и любит стрелять, взрывать и воевать. И какое это счастье – защищать свою землю от врагов. Потом он подумал, что совершенно не готов к индивидуальному террору – училище готовило его действовать по приказу высшего руководства, а не по собственной воле. И не по воле какого-нибудь авантюриста.
Для себя Роман решил, что больше никогда не пойдет на смычку с Шаманом. Ломать себя не будет.
В училище все, кто закончил третий курс, уже всерьез думали о распределении. Считалось большой удачей – остаться служить в Приморье или, в крайнем случае, в Сибири. Как большое несчастье рассматривали отсыл для прохождения службы в Центральную Россию, в Нечерноземье. Делать там было нечего. И брать тоже нечего. Перспектив никаких.

«Можно ли вернуть Россию? –  написал Роман в своей тетрадочке. – Я опасаюсь, что война неизбежна, с огромными потерями, но мы выиграем. Если нет, то Россия с ее великой историей, ее народом, творившим столь грандиозные свершения, канет в Лету. Согрешения нашего народа смоются нашей кровью, пожар войны выжжет скверну. Но те из нас, что останутся, отстроят Русский Дом заново. 
Двадцать человек в отрядах Фиделя Кастро освободили Кубу. Нас больше! 
Господи, спаси и сохрани Россию! 
Мои мысли сейчас заняты мечтой уехать после сессии в лес, к Петру, построить шалаш и прожить там хотя бы неделю. Эта попытка убежать от всей городской суеты, от которой мои мысли и нервы сварились в непонятную кашу! Я хочу одиночества, полного одиночества. Хочу остаться наедине с природой и Богом. 
Мать прислала письмо, возмущается, что я не еду на каникулы домой». 
1 августа 
«Все, уезжаем с Петром сегодня. Петр, конечно, деревенский парень. Очень узкого конкретного мышления. Если бы не военное училище, то его мышление так и осталось бы на уровне хутора. Зато у него есть родина. Это тот кусок лесов и лугов, который он привык обзирать хозяйским взглядом, и этот кусок земли у него фиг кто отнимет. Он купит танк и будет отстреливаться до последнего снаряда. Он за то и пошел в военное училище, чтобы уметь это все отбивать от врагов. Очень конкретный пацан. 
Я же из поколения „перестроечников“. Как папа говорит, из поколения „конца света“. Я родился, когда родителям перестали платить зарплату и послали выживать, как придется. Но ведь мой отец или мать не ели детей в это время! Впрочем, фигурально говоря, ели. Нас с сестрой Аленой они ни от чего не сберегли. У Алены не ходят ноги, а у меня – туманное будущее и за душой три копейки. В идейном смысле три копейки и в финансовом – тоже. Господи, ну почему нам не досталось ничего из великих дел? Почему меня не послали строить БАМ? Или защищать Государственный строй? Впереди долгая жизнь, которую я проведу в поденном труде. Если только не наступит Большая война, в которой понадобятся мои знания, моя голова и моя энергия. 
Получается, даже если я – защитник Родины, я ей по большому счету не нужен. Никто не посылает меня защищать Родину от китайцев, которые подгрызают ее со всех сторон. Государство меня на это не благословляет. Только Шаман кружит над нами, как тяжелый бомбардировщик. Неужели Шаман – это и есть моя Родина и мой маршал?» 

Завершив фразу, Рома с сожалением вырвал из тетради две последние страницы с дневниковыми записями и рассуждениями и разорвал их в мелкие клочки. Клочки он сжег. И после этого почувствовал облегчение.
…Утром парни уехали на хутор, где жила Петрова семья.
Петрова семья – это было маленькое старообрядческое государство, затерявшееся в тяжелой дальневосточной тайге. Отец Петра Иона Васильевич Старцев крепок, немногословен и бородат. Он руководил сородичами, будто насмотрелся советских фильмов про партийного секретаря. Иона Васильевич в своем единственном лице воплощал верховное руководство, суд и доброго пастыря. По воскресеньям, бывало, он крестил новорожденных в деревянной старообрядческой церкви. По субботам ходил в баню. Детей у староверов Старцевых было четверо: двойняшки Петр и Ксения и еще двое младших, родившихся с разницей в два года. А больше почему-то не было.
У старообрядцев была вечная проблема: откуда брать пару подросшим детям? Женихи и невесты «с улицы» не годились. Старообрядцы не роднились с кем попало. А жениться на единокровниках боялись – пойдут уроды.
Благочестивая Ксения, сестра Петра, была невеста на выданье.
На хуторе у отца Петра наступило счастливое время сенокоса. Людской состав хутора, в котором жили сородичи-староверы, вставал рано. Состоящий из нескольких крепких больших домов хутор гудел, как растревоженный улей, поспешая с сенокосом.
С утра скрежетала лесопилка. Повизгивали свиньи. Кудахтали куры. И мычали коровы.
В одних старых трениках, без маек, Петр с Романом по утру косили траву. Валялись на свежих стогах, пахнущих чуть привядшей фиолетовой травой и цветами. Пили молоко и зубоскалили.
За Романом ревнивым оком наблюдала сестра Петра – благочестивая Ксения, в длинной юбке и свободной рубахе. «Кошелка деревенская», – сразу определил Роман. И все-таки, улучив момент, когда Петр не видел, Роман прижал Ксению к свежему стогу и быстро ощупал, будто в шутку. От Ксении шибануло жаром. Она не сопротивлялась. Это Романа озадачило и вскружило голову. Полезли мысли: «А что, если ночью… нет, впрочем, убьют и зароют в силосную яму…» Роман нехотя отстранился от Ксении и улыбнулся: «Шутка. Милицейская. Исполняется впервые».
Ксения отряхнулась. И, ни слова не сказав, пошла прочь. Озадачила. С того момента между ней и Романом повисло напряжение. Каждый ждал продолжения. Романа удивило, что Ксения не боялась отца. Он думал, что у староверов нравы были круче.
Отец Петра давно взял в аренду много гектаров леса, делал регулярные вырубки, взамен высаживал, имел лесопилку и строил деревообрабатывающий завод. Для работы родственников не хватало, и он нанимал китайцев.
Китайцы жили отдельно. Для них был построен обширный барак за пределами хутора, после забора, специально поставленного, чтобы отделить свою территорию от китайских рабочих. Туалеты для китайцев были выкопаны на улице. А вода заведена в дом. Зимою тут бывали сильные стужи, и отец Петра подумывал сделать китайцам сортир в бараке. Но они не горевали и по поводу уличного туалета. Малоприхотливые деревенские китайцы были как рабочая скотина.
Роман и Петр пристально наблюдали за их бытом и работой.
– Ненавижу рабство, – сказал Роман Петру.
– Это ты про моего отца? Про то, что он взял китайцев в рабство? – переспросил Петр. – Любая регулярная работа за хлеб насущный – это рабство. Свободным делает только капитал… У тебя есть капитал?
– Как бы не так! – ответил Роман. – Мы бесприданники.
– Это плохо, – подытожил Петр.
На хуторе Роман как-то подзабыл свои городские упражнения со взрывчаткой. Жаркое лето настраивало на мирный крестьянский быт и послеобеденный сон.
…30 августа, в субботу, на хутор, принадлежащий отцу Петра, нагрянули оперативники ФСБ и произвели арест Романа. Весь хутор высыпал смотреть на такое диво. Вышла и Ксения. Когда Роману крутили руки, он увидел, как Ксения плачет.
Заламывая курсанту руки и надевая наручники, опера попутно зачитывали обвинение в подготовке и осуществлении взрыва на китайском рынке в городе Задурийске. В результате взрыва погибло двадцать четыре китайца, семеро цыганок. Ранено было еще пятнадцать человек.
Дневник студента Т. сыграл роковую роль. Оказывается, этот кретин вел дневник и даже никуда его не прятал.
Попытка арестовать Шамана ни к чему не привела. Прапор исчез, будто его и не было.

5. Про теорию и практику опознания

«Неужели на воле перевелись рассказы об ужасах тюремного быта? Если люди перестали бояться, то как держать их в узде?»

Роман Киселев находился в следственном изоляторе города Задурийска уже почти месяц. Несвежий плотный воздух тюрьмы состоял из запаха немытого тела, смеси мужской мочи и дерьма. Издалека пробивались скучные ароматы тюремного пищеблока. Роман почти ничего не ел, иногда, пожалуй, жевал хлеб. И быстро терял мышечную массу. Хлеб был третьего передела. Обычно его производили из хлебных остатков, по тюремному спецзаказу. Дешевый.
Едва узнав об аресте, начальник танкового училища поспешил отчислить Романа, с формулировкой «за недостойное курсанта поведение». Начальник училища избегал вляпаться в политику и проклинал тот день и час, когда зачислил в курсанты почти столичного засранца.
Самое большое испытание пока что было ходить по-большому в нужнике. Нужник отделялся от камеры только замызганной простыней, которую повесили, чтобы не светиться мудями. А все звуки и пуки шли непосредственно в камеру. Роман старался по большой нужде не ходить и изо всех сил препятствовал организму. Вскоре у него появился хронический запор. И он вздохнул с облегчением.
Дни в тюрьме тянулись медленно. Адское безделье. Допросы были редким изысканным развлечением. Роман ждал их, чтобы поговорить с умным человеком. Обожал отвлеченные темы. Но на все вопросы следователя по существу отвечал, как с самого начала решил: «Ничего не знаю. Я был на каникулах. Это ошибка».
В VIP-камере провинциального следственного изолятора сидели всего пятеро: три китайца, один хохол и Рома. Одно место было свободно.
Китайцев брали за хроническое незаконное предпринимательство и неоднократный незаконный переход границы. Они гостили в этой камере не первый раз. Но все как-то недолго. После коротких переговоров с китайской стороной коммерсантов отправляли через речку Задурийку домой, и там они якобы несли тяжелое наказание. Но едва ли через полгода снова оказывались тут, живы-здоровы и бодры.
– Смотри, мальщик, – показывал Роме старший китаец, плотный малый, – тут наши записи.
Рома смотрел, куда указывал китайский палец, и видел на стене иероглифы.
– Что тут написано?
– Это советы китайцам, которые попадут в тюрьму. Они прочтут и узнают, кто главный. Кто хороший человек и поможет. Ин-сру-кция. Ваши не понимают – наши понимают.
– Ну, вот тут что, например, сказано? – ткнул Рома наугад в один красивый иероглиф.
– Тут… – китаец посуровел. – Это письмо сыну. Человек по имени Линь говорит сыну: «Сынок, я не прошел – ты пройдешь. Ты не пройдешь – твой внук пройдет. Как вода заполняет пустоты и впадины бесплодной земли, принося ей плодородие, так мы заполним безлюдные пространства и дойдем до конечного пункта». Лето 4070 года.
– Это ваше летоисчисление?
– Да. От основания Поднебесной.
– А что стало с этим Линем?
– Ничиво не стало. Он прошел. Он ушел далеко на Запад. Там в большом Городе Дворцов построили Чайна-таун, Линь стал там работником.
– Почему я ничего не слышал про Чайна-таун?
– Далеко. Слышно плохо…
Новость, рассказанная китайцем, поразила Романа. Отсутствовать на родине три года и уже так оторваться.
Хохлу тоже не терпелось рассказать свежему человеку о себе.
– А я людыну вбыв, – простодушно объявил он. – Мэнэ вже й судылы, скоро у зону отправлять…
Хохол был, наверное, сумасшедший. Он говорил об убийстве, как о деле обычном.
– Поначалу я нэ признавався. А потим думаю, шо мовчать? И росказав им всэ, як было.
– А кого ты убил?
– Маму…
Роман невольно вздрогнул.
– Щэ вийна шла. Бабка немца полюбыв. Маты моя народылася вид нимецького лейтенанта. И вид нимця того бабка получыла подарок – саксонський сервиз на 24 чоловика. Нашо им у сели той сервиз – нэ знаю. Та бабка так берегла його, шо даже у голод нэ продала. Та шо там бэрэгла – даже ни разу чаю з нього нэ пила! Завэрнула у материю по одний чашци и сховала у погриб. Обищала моий матери подарувать цэй сервиз на свадьбу.
Старший китаец тронул Романа за рукав:
– На каком языке он говорит?
– На украинском.
– А какая у него страна?
– Это такая страна, Хохляндия называется.
– Где она?
– У нас на задворках. Раньше она тоже Россией была.
– Мальщик, ты можешь нам объяснить, что он говорит. Он уже давно это рассказывает, а мы не понимаем.
Роман перевел:
– Его бабка родила от немца-оккупанта во время войны. Ты знаешь, что немцы – это враги России?
Китаец не знал. Он знал только, что немцы – богатые.
– Короче, немец подарил бабке фарфоровый сервиз.
– И от мама выходыть замуж за мого батька. Бабка й говорить: у мэнэ е богатый подарок для молодых – нимецький сервиз. Щитайтэ, шо я його подарувала вам. А сама прыизжае на свадьбу з пустыми руками. Сервиз остався дома, у погриби. Так и пролэжав там двадцять лет. Потом я женытыся зибрався. Маты моя говорыть: «Подарю я вам на свадьбу фарфоровый сервиз, шо у бабыному погриби лэжыть. Вона мэни його щэ на свадьбу подарувала, та я той сервиз ни разу нэ бачыла, ни разу на ньому ни ила – ни пыла»…
– В общем, его мать тоже стала девкой и замуж собралась. Бабка опять начала рекламировать тот же сервиз, который в погребе лежал, вот я вам его подарила! А сама жмотится. И наконец, хохол этот собрался жениться. Мать его говорит: вам пока негде жить, вы же по общежитиям скитаетесь. Вот будет у вас свое жилье – тогда и поставите сервиз в красный угол. С тех пор и повелось: как приедет мать к ним на день рождения или на годовщину свадьбы, все вспоминает, что, мол, ждет этот сервиз, который им полагается получить. Наконец в конце прошлого года приехал хохол со своей женой к матери на Новый год, она уж старая совсем стала, ослабела и характером, и физически. И она опять затянула свою песню про тот сервиз. Тут жена его подскакивает, руки в бока, и давай подначивать: вот, мол, я сейчас слазаю в погреб и достану этот сервиз, да и увезем его – и жить нам уже давно есть где, да и дочка скоро замуж выходит. Мать как-то немножко рассердилась и говорит: лезь давай, если тебе не терпится.
– Жинка погриб видкрыла, оттуда сыристю понэсло, вона лесницу прыставыла и полизла…
– Хохол говорит, что жена погреб открыла, там долго шарила – нашла вроде что-то, кричит: помогайте, давайте, а то разобью. Мать сунулась было к ней помочь, да по неловкости крышку погреба-то и захлопнула. И эта крышка прямо со всей дури стукнула по этому сервизу, который в руках держала жена, в коробке он был. А коробка уже старая, видать, подгнила со дна. Сервиз и разбился… Так его никто и не увидел – только осколки валялись всюду в погребе.

– Вылизае жинка моя з погриба, зла уся била, губы трясуться, ий крышкою погриба по голови досталось… И ну мою маму за косы трипаты, крычить: ты, стара видьма, тянула резыну з цим сервизом, у гроб його з собою положыты надумала. У гробу карманив нема.
– Короче, жена эта распалилась и стукнула мать головой обо что-то… а много ли старухе надо? Мать в тот же вечер и померла…
В общем, пришлось ему вину на себя взять. Чтоб жене не идти в тюрьму.
– А… – протянул китаёз. – Много дней рассказывает…
Китаец несколько раз покачал головой, достал из кармана бумажный носовой платок и протянул хохлу, чтоб тот вытер слезы.
Пришел Ромин черед рассказывать, за что арестован. Врать не хотелось. Поэтому решил, что будет краток и, по возможности, правдоподобен.
– А я судью зарезал… – нехотя сказал он. – Китайскими шмотками торговал в переходе. Менты взяли, привели в суд. Судья выписала о-огромный штраф. Где мне денег взять? Я ее и зарезал. Прямо в зале суда. Теперь она мертвая лежит.
Китаёзы замерли и с уважением посмотрели на Рому.
– В Китае за это казнь. На площади, – сказал старшой.
– А в России – тюрьма.
– В России – хорошо…
На следующий день хохлу принесли «путевку» в лагерь. Он собрал свои шмотки, смахнул слезу и прощально махнул рукой:
– Ну, шо, чилдринята, пиздуйте до скулки!
Китайцы вопросительно посмотрели на Рому. Рома перевел:
– Хохол говорит вам: «Учиться, учиться и еще раз учиться!»
Китайцы заулыбались. И повторили: «Пиздуйте до скулки».

…От государства Роме полагался адвокат. Это был тертый во многих местах мужичок, узкоглазый, морда у него была как сковородка. Почти все жители этого края либо уже мимикрировали под желтолицых, либо успели с ними крепко породниться кровью.
Адвокат сказал, чтоб Роман звал его Василий Иваныч. Он несколько раз настойчиво спрашивал Романа:
– Ты руководил бригадой?
Романа вопрос удивил.
– Вы что?
– Да я-то ничего. Следователи считают, что руководство бригадой осуществлял ты. Что именно ты выступал под кличкой «Шаман».
– Вы меня разыгрываете? – еще раз удивился Роман. – Это глупо. Я никем не могу руководить, я слишком молод. Кто меня будет слушать?
– Это ты маме своей расскажешь. А мне не надо. Руководить терактом – легко. Трудно руководить строительством, сельским хозяйством… чем-то хорошим руководить тяжко, это ты, сынок, учти. Тут ты ничего следователям не докажешь. А собрать молодежь на плохое – это просто.
– Пусть они доказывают, что я руководил, – сказал Роман.
Адвокат сощурил свои узкие глаза в добрых морщинках:
– Сейчас уже есть такой прибор – полиграф, он показывает, не врет ли подследственный. Еще никому не удалось соврать полиграфу.
Что-то Роману подсказывало, что никакого полиграфа в этой провинциальной тюрьме нет, но ночью, наверное, придет какой-нибудь «полиграф», накроет подушкой и будет бить в профилактических целях, и надо готовиться дать отпор. Он зажал между пальцев кусочек бритвы. На всякий случай.
…Ночью лежал Роман недвижимо, прислушивался к шорохам и внешне имитировал глубокий сон. А сам думал, что же с ним в конце концов будет. Может, он выбрал неправильную линию поведения, и надо было честно рассказать следствию про Шамана? Впрочем, если Т. раскололся и сам все рассказал, то наверняка все рассказал и про Шамана. И нет смысла добавлять.
Только глаза Романа стали сами собой смыкаться, как раздался шорох, и со своей шконки сполз один из китайцев, старший, тот, что переводил иероглифы Линя, и крадучись направился к Роману.
Роман напрягся: неужели его будут бить китайцы? Китаец был уже совсем близко, из его рта воняло, как из пасти дракона, и он уже протянул руку, и тут Роман резким движением схватил китайца за кисть и вывернул ее.
Китаец не ожидал нападения и тюкнулся носом о шконку Романа, которая была как раз на уровне переносицы китайца.
– Тебе поручили меня убить? – прошептал Роман.
Китаец стал выдергивать руку и прошептал:
– Нет, нет, пусти! Мальщик, если ты будешь работать на нас, мы тебя выкупим.
– Гонишь, – ответил Роман. – Отсюда выкупить нельзя.
– Не сумнивайся. Это можно. В России – можно все. Это хорошо.
– И кем я у вас буду работать?
– Воином. Ты будешь нас охранять. Бить врагов. Воин – холосый профессия. За него много платят.
– А слабо вам своих воинов нанимать? – спросил Роман.
– Когда эта земля будет наша, мы приведем своих. Пока – трудно. Пока еще есть граница на замке.
– Да ничего у вас не получится. Мы выйдем из тюрьмы – всех танками передавим. Знаешь, у нас такой парень есть, кличка его Челюсть, он так стреляет из гранатомета… короче, Челюсть на крыше – мир на земле.
– Мальщик, скоро русские танки и русские гранатометы уйдут отсюда. Танковое училище закрывается. Ваше здание покупают китайские товарищи. Там будет торговый центр и строительная фирма. Мы будем строить мост между Китаем и Россией. Большой мост. По нему в Россию пойдут наши товары.
– Нет, наши! – сказала Роман. – Что ты говоришь, никогда не будет!
Информация взбесила Романа. То, что из тюрьмы надо было выбираться любыми способами, – это ясно. Но чтобы его выкупали китайцы, а потом забрали бы в рабство лет на десять – это было слишком. Но и от этого крайнего в своей безысходности выхода Роман не отказывался. Китаец постоял около Романа, похлопал его по плечу и пошел спать в свой угол.

Время в тюрьме тянулось медленно. Как в детском саду. Поиграл – поспал. Погулял – поел. Никто из знакомых по патриотическому клубу «Спас» даже не попытался передать Роману передачку с едой, зубной пастой, деньгами или книгами. «Отработали и выкинули». Пасту Роман тихо воровал из чужих тюбиков. А зубы чистил пальцем. Может быть, такое равнодушие патриотов к товарищу пошло Роману на пользу, связи Романа с клубной группировкой юных террористов не выявлялись. Но Роману это даже в голову не приходило.
Китайцы в переводчике не нуждались. Это были люди будущего. Земные астронавты. С встроенным чувством коллективизма. Муравьи-тараканы, никогда не унывающие, оптимистично настроенные и уверенные, что их тараканник им поможет в любой ситуации. Однако на допросы они неизменно требовали себе переводчика-китайца и через него передавали на волю записки с просьбами и заказами. «Перевощик – это холосо, – объяснил старший китаец Ваня (Ван). – Нас выкупят. Уже пять дней или месяц остался».
«Пять дней или месяц»! Китайцы совсем не чувствовали время. Для них что месяц, что пять дней – было все равно. В тюрьме время останавливается. Но не до такой же степени.

5. Полиграф – это не машина, это мозг

«Вы покопайтесь в своей душе, и тотчас совесть вам подскажет меру вашей вины».

Наконец снова вызвали на допрос. Прилетел следователь из Москвы.
Романа ввели в кабинет. Следователь, с рыжеватой бородкой, кивнул:
– Садитесь. Курите?
Роман отрицательно помотал головой.
– Моя фамилия Полиграф. Старший следователь по особо важным делам.
«Вот оно что… полиграф».
– Да, – именно Полиграф, – прочитал мысли следователь. – Вы готовы признавать свои ошибки? – Полиграф уперся глазами ему в грудь.
«Нечего мне признавать. Я ни в чем не виноват», – привычно подумал Роман.
– Так не бывает, уважаемый. Всякий в чем-нибудь да виноват. У кого мысли грязные. У кого – еще и намерения. А у некоторых и действия. Оставьте все эти либеральные глупости про презумпцию невиновности, права человека… греховность человека изначальна. Это религиозный постулат. А в быту важно осознать меру своей вины. Не преувеличивая ее – ибо это гордыня, но и не преуменьшая, ибо это безответственность. Вы покопайтесь в своей душе, и тотчас совесть вам подскажет меру вашей вины. Давайте начнем с самого начала. Родину спасать тебя не звали?
«Да нет, – подумал Роман. – Звали подзаработать. Кружок вести. В доме культуры был кружок для допризывников. Мы их готовили к армии».
– Вот и врешь. Тогда почему же ты сидишь в тюрьме? Ты же ничего плохого не сделал. Тебе надо грамоту дать и выпустить отсюда. Кстати, ты знаешь, что самое неприятное в колонии?
«Я читал… зэки в задницу черенок лопаты… в карты проигрывают…»
– Размечтался, – сказал Полиграф. – Совсем люди потеряли страх перед тюрьмой. Так не пойдет. Не-а. Наказание – это скука и бессмысленность существования. Варежки будешь шить. И так – двадцать пять лет. Как в аду. Тупо. Однообразно.
«Я лучше убегу, пусть меня звери в тайге загрызут», – промелькнуло у Романа в голове.
– Не-а, никуда ты не убежишь. Никто никуда не убежит оттуда. Это как с того света бежать.
«Тогда… пусть китайцы выкупят…»
– Экие вы циничные, молодежь, – засмеялся следователь.
Принесли чай. С пиленым сахаром. Следователь хлебнул горячего чая, откусил кусочек сахара.
– И родители тебя не жалуют. Не пишут? За что же? Разве ты такой плохой?
Роман почувствовал, что по глазам прошлись кисточкой с соляной кислотой, хотелось заплакать от жалости к себе. Действительно, за что ему вся эта мразь жизни? Что он сделал такого, чтобы отвечать своей жизнью за чужие грехи? И глотая слезы, Роман забормотал:
– Я ничего не взрывал. Не готовил никакой взрыв. Я не могу отвечать за чужие мысли и намерения. Есть люди решительнее меня. Возможно, я вообще даже зря в военное училище пошел, я не умею убивать…
– А Слава Т. показывает, что именно ты был руководителем всей операции, – сказал Полиграф и закурил. Потом полез в ящик стола и достал лист ватманской бумаги. На нем был карандашом нарисован портрет Романа в камуфляжной форме и лихо заломленном берете. Под портретом была витиеватая подпись художника и пояснение: Шаман. Лето 2002 года.
Вот тебе раз!
– Он врет. Шаман другой. Это взрослый мужик.
– Ну, почему же врет?
– Не знаю, зачем он врет. Я не могу ничем руководить. Я молодой. Меня никто не будет слушать. Руководить – это сложно.
– Ну, ты особо-то не прибедняйся! В твоем возрасте младшие лейтенанты во время войны еще как руководили! В атаку людей поднимали.
– Зачем вы все нам врете?! Лейтенанты поднимали людей в атаку первый и последний раз, – сказал Роман и вытер слезы. – Мне отец рассказывал. «В атаку! За мной!» И через десять шагов – все, пуля. И труп молодого лейтенанта. Это вся его роль. Солдаты – пушечное мясо. Младшие командиры – запал в пушке. Младший лейтенант же не планировал операцию. Он просто умирал за родину.
– Но ты мог предположить, что кто-то из ребят, которые ходили в твой кружок, воспользуется знанием, которое ты им даешь, и применит его на практике?
– Мог. Только научиться делать взрывчатку может каждый и без меня. Книг полно на эту тему. Учебников. Рыбаки взрывают. Строители взрывают. Все взрывают. Я не несу ответственности за намерения людей.
Следователь поскучнел. Замолчал. Допил чай. И спросил:
– Что ж, получается, ты ангел, а не человек, и за тобой вообще никакой вины не числится? Ты никого не соблазнил своим знанием? Никого не повернул на тропу насилия? Тогда почему ты оказался там, в доме культуры, в кружке этом опасном? Почему там не оказался Петр, твой друг?
– У Петра отец неподалеку, который ему присылал деньги и продукты. Петру не надо было зарабатывать на пиво и водку – дедов поить. Вот и все.
– Допустим, допустим… но все-таки ночью, в глубине души, неужели ты не каешься в том, что преступил черту?
– Не каюсь. Мне не в чем каяться. Я не преступил.
– Уведите его, – сказал Полиграф. И когда Роман был уже на пороге, буркнул ему в спину: – Те, которые страху не имуть, погибнут первыми.

Утром после поверки в VIP-камеру поселили нового подследственного. Это был Т. Увидев его, Роман буквально застонал. Он понял, что это и есть очная ставка. Очистительная клизьма.
«Что же ты сейчас расскажешь этим китайцам? – испугался Роман. – И как ты будешь смотреть им в глаза?»
Слава Т. кивнул Роману, присел на шконку, надвинув поглубже свою кепку с козырьком. И заснул.
Вечером в камеру зашел охранник, передал для Т. бумагу и карандаши.
Т. в своем углу сидел и рисовал.
– Эй, – сказал Роман, – ты зачем нарисовал меня в берете и камуфляже? Я никогда так не одевался. Ты ничего не перепутал?
– Меня попросили, – коротко ответил Т.
– Кто?
– Следователь. Он попросил нарисовать всех, кого я знаю, в берете и в камуфляже.
– Дурак, что ли, совсем? – взбесился Рома.
– Ага, – сказал Слава Т. – Нет смысла запираться. Они все знают. Пора делать тюремную карьеру.
– Я пас, – сказал Рома. – Тебе что шьют?
– Притон колдуньи, – сказал Т. и выразительно кивнул в сторону китайцев, мол, не надо при них про китайский рынок. И Слава Т. рассказал: – Недавно, перед самой посадкой, я встретил возле рынка кришнаита. Он втюхивал свою книгу пьяному гражданину… Я сказал гражданину: «Они сектанты, уйдите, не доведут до добра». Мужчина ушел. А кришнаит рассмеялся и обнял меня. Говорил он мне, что я зря меряю их чужими мерами, что все служат одному богу и Кришне поклоняются тысячи лет. Я понял, что лезть в борьбу с этой нечистью пока рано. Мне рано. Ибо в споре с ним хорошо, если я одержу верх. А проиграю в главном, в битве интеллекта, даже более того, в битве двух религий. И мне стоит учиться, учить Писание, читать книги и думать самому. И только тогда я стану человеком, имеющим силу. Когда я стану хотя бы близким к этому кришнаиту по чистоте души и праведности! А пока очень рано мне лезть. Я ведь даже пост не смог пока соблюсти так, как положено. Только если в пище, а ведь кроме желудка есть еще мозг! И не появилось в душе моей пока, надеюсь, что только пока, веры, той твердой веры, ради которой люди отдавали и отдают жизнь. Страшен червь сомнения…
– Блядь, – сказал Роман. – Ты конченый кретин. Перед тобой перспектива на двадцать пять лет в лагере. Будешь там изучать религию. И варежки шить.
– Я готов. Кстати, я дошел до всего своим умом. Не ты меня выучил. Я сам изгадил два китайских будильника. Два кэгэ аммонала и два детонатора, короче, скрепил эпоксидной смолой. Пень, под который мы закопали баночку, был мне по плечо, а в обхвате чуть больше моих рук. Но это не помешало расколоть его в щепки. Тренировка удалась. На китайском рынке я купил зажигалку и скотч. Потом по объявлению в газете нашел центр черной магии. Я постучался в стальную дверь. Золоченая вывеска, мраморные ступеньки… Ведьме я сказал, что меня бросила девушка. Надо бы вернуть. Когда я прощался, ведьма, посмотрев на мой вид, спросила: «А у нас после вас ничего не взорвется?» – и сама рассмеялась над своей шуткой. Обойдя здание, я почувствовал, что земля дрогнула, и услышал грохот взрыва…

…На прогулке Славы Т. уже не было. Не вернули его в камеру и после обеда. И вечером он не пришел.
Китайцы будто и не заметили, что шестой исчез. А через день Роману неожиданно принесли передачу с воли. Это был большой шмат сала, завернутый в белую тряпку, и большой батон хлеба домашней выпечки. Тюбик зубной пасты и зубная щетка.
Хлеб с салом ели всей камерой понемногу. Деликатес. Отломав очередной кусочек хлеба, Роман увидел маленькую бумажку, быстро вынул ее и зажал в кулаке. Позже, отправившись в сортир по малой нужде, развернул бумажку и прочитал: «Бог милостив. Держись». Сразу подумал о Петре. Вытер слезы. Слишком часто стал плакать.
Еще две недели прошли в терзаниях: Романа никто не вызывал на допрос. Из дому не было ни письма, ни денежного перевода. Государственный адвокат сказал, что скоро будет суд и пора вырабатывать тактику поведения на суде. Опять советовал каяться и просить снисхождения ввиду того, что перворазник. И Роман сдался: решил ограниченно признаться в содеянном, надеясь на милость суда.
«Отсижу лет десять и выйду. Черт с ними, с родителями, раз они забили на меня». Роман вспомнил Петькину молитву и несколько раз мысленно произносил ее перед сном.
И наступило утро последнего дня. Накануне было сказано, что к суду все готово. После поверки и завтрака в дверь камеры заглянул охранник и безразлично объявил:
– Киселев! С вещами!
Роман беспомощно взглянул на оставшихся в камере китайцев и неожиданно для себя произнес:
– Крепкого Духа, Мудрости всем желаю! Слава Богам и Предкам наша!
И вышел за порог.
…Спустя два часа Роман будет стоять на улице за воротами тюрьмы. Один. Без конвоя. Без единой копейки денег. На свободе.
Солдат вывел его за стену узилища, отдал документы и сказал: «Пока!» Ворота тюрьмы закрылись. Последний, кого Роман видел, выходя из ворот, был следователь по фамилии Полиграф, который вышел покурить на свежий воздух. Он мрачно буркнул Роману:
– Еще встретимся.

Книга вторая
Про признаки

Признаки – это уши сущности, которые торчат над маскировочными сетями. То, чего нет, – уже есть. О чем не говорят – то висит в воздухе. Оно придет – и все скажут: оно есть. Так должно быть. Их и сейчас видно, если смотреть хорошо или долго. А потом признаков станет так много, что ничего, кроме них, уже не будет видно. Задумайся об этом.

Часть первая
Объект ЧТ

1. Все политические проекты живут недолго

«Стихия народной жизни слизывает дом, построенный на песке, а время засыпает его пеплом. На верхних этажах обычно чисто и светло. Про нижние этажи сказать нечего: там темно было и сейчас темно».

В тихие утренние часы в Агентстве русских исследований у Сципиона было принято заниматься умственной работой. Ответственный за выпуск журнала «Выводы» Пафнутьев (Коля-ушастый) закончил писать письмо предполагаемому спонсору. Таких писем он рассылал в день штук по пять. Дела шли полегоньку.

«Уважаемый Имярек Буржуазович! 
Журнал „Выводы“ (с вашей постной рожей на обложке) является совершенно новым медийным проектом. В отличие от других СМИ, которые нагло продаются на всех углах и во всех сортирах, наш аналитический журнал рассылается в черном глухом конверте в двадцать два адреса власть имущих, в такие адреса, которые не найдешь в адресных книгах. Нас читают во Дворце. Вам ничего не будет стоить, если вы дадите интервью нашему корреспонденту, это не накладывает на вас никаких финансовых обязательств, лишь одна приятность происходит от нашего общения. Все увидят, какой вы умный и красивый. Лучше всего, если вы не откажетесь стать членом нашего редакционного совета, вместе с вами мы укажем власти светлый путь, чтобы она (власть) не запуталась в тенетах…» 

Пафнутьев остался доволен своим письмом. И начал новое:

«Уважаемый Марихуан Гашишович! 
Наш журнал „Выводы“ – новый тип аналитического издания с огромным PR-эффектом…» 

Спонсоры охотно шли на контакт с серьезным солидным изданием, от которого не следовало ждать подвоха. К концу года издание собиралось провести парад важных лиц, пригласить спикера Совета Федерации и соорудить специальный выпуск журнала с лучшими людьми на обложке. Спикера надеялись поместить в середину в обрамлении уважаемых людей. Людей с деньгами было много, а славы у них было с гулькин нос. А томиться сейчас в безвестности, а в грядущем – без вечной памяти человеку с деньгами было невыносимо. Хотелось побыть заслуженным и великим к ближайшему юбилею, а то и к смерти, заработать какой-никакой орденок, статейку или некролог с добрыми словами о заслугах перед Отечеством. Скупа наша Родина на добрые слова в адрес сынов своих. Скупы и потомки. Они, можно сказать, вообще сволочи, оставляешь им наследство и налаженные каналы, а взамен похоронить по-человечески не могут, уложат в холодный дешевый гроб, обитый красным революционным ситцем, забудут позвать хорошего попа и заочно отпоют незнамо где, и все – через пятнадцать минут забудут и приступят к салату оливье. И чего греха таить, вздохнут с облегчением, избавившись от надоедливого, растерявшего былое обаяние папаши. И давай считать, что он оставил после себя, чем поживиться можно после смерти трудяги…

…В Городе Дворцов после падения мэра Сливки стали появляться богатые. Под них складывался рынок услуг. Родилась социальная рознь. На этой розни и работала контора Сципиона. Он рассчитывал, что, испугавшись сплетен, смеси лжи и правды, богатенькие потянутся в его контору платить ему за молчание.
Отсюда, из этой болотной местности, пронизанной бронхитными ветрами, запахом плесени, старых книг и гниющих картин, есть пошла вся российская власть.
Интеллектуалы тут строго делились на сытеньких поклонников монархии и наоборот, поджарых и злобных революционеров. Полгорода плодоносило помпезными царственными именами, а полгорода были изрезаны прямыми проспектами с революционными именами: Проспект Французской революции, Проспект стачек, Площадь трех висилиц, Улица красных комиссаров… Попытки присвоить улицам мирные имена натыкались на оголтелое сопротивление общественности.
Наблюдались и странности, свойственные более провинции, нежели беспокойным столицам. Обыватели позволяли себе обедать по два часа в будний день. А в воскресенье гулять в парках. Местные дамы извечно предпочитали шляпки российским платкам и даже меховым уборам. Мужчины надевали на кожаные ботинки резиновые галоши и всегда имели при себе зонтики, чтобы дойти до общественного транспорта.
В столице, как известно, все обстоит проще, и столичные горожане одеты незамысловато – в «мерседесы».
Жители Города Дворцов зорко следили, чтобы власть не удумала сломать какой-нибудь старый сарай, возле которого однажды помочился Петр или сломалась ось кареты императрицы. Они часто выходили на демонстрации протеста против нововведений власти. Любили на досуге почитывать свои тухлые газетки, написанные языком призывов к гражданскому неповиновению. И уважали посматривать свое вековечное телевидение.
Сципион решил создать в этом городе совершенно новый бизнес – на крови. Ну, может, не совсем на крови, но явно не на нектаре. Бизнес на правде. То есть на слухах, сплетнях и подметных письмах, на фальшивых рейтингах, леденящих душу откровениях из мест заключения и следственных изоляторов.
Сципион стремился занять пустующую нишу в Городе Дворцов – нишу информационного шантажиста. Перед собой он ставил задачу – наводить страх на весь криминальный бизнес. А другого бизнеса в Городе Дворцов отродясь и не водилось.
Без Сципиона народ был неполный. Дворцовый социум явно нуждался в таком сервисе, какой предложил городу Сципион. Для этого Сципион прошелся по всем силовым структурам города, выпил со всеми майорами, капитанами и даже подполковниками. Пообещал всем хорошие доходы от будущего бизнеса. Участие в переделе собственности. И нанял в офис четырех пронырливых адвокатов. Одного, с именем, для понту. А остальных – для беготни.
Понятно, что адвокатишки были в принципе людьми бесполезными – в стране с такой слабой правовой системой, как Россия, адвокаты не могли до конца выиграть ни одного суда. Если не умели давать взятки судье. В противном случае иски удовлетворялись частично, а потом отменялись. А если суд и выигрывался каким-то чудом, то получить по нему реальную сатисфакцию все равно было невозможно. Поэтому адвокат при конторе служил для отпугивания врагов и для морочения клиента. Хороший адвокат редок.
Гораздо полезнее во всех отношениях пресса. Она и слышнее, и пышнее. И слух, и клевета – вот настоящие бойцы за справедливость. Две грязные газетенки Сципиона «Замочная скважина» и «Время гадостей» в силу своего демократизма, обилия подробностей и отсутствия комплексов быстро стали популярными в жаждущем правды и справедливости Городе Дворцов. Они тешили раздраженное чувство зависти горожан. А еще был якобы аналитический журнал «Выводы». Но это – особый проект. Под него вымогались деньги у богатеньких клиентов, желавших увидеть свой образ на обложке.
Но вопреки ожиданиям Сципиона крупная рыба в сети не плыла. Город привык обделывать свои делишки в полном молчании, сопя и пересчитывая мелочь. На помощь городской богатей звал силовиков с пистолями и в масках, налоговиков и прокурорских. Все успешно отбивались от врагов и объяснялись по старой схеме – стрелка – с обеих сторон с ОМОНом. Ни одно громкое убийство не раскрывалось по горячим следам. Все тонуло в болотном тумане.
И вот на эту обычную схему разборок Сципион смело от отчаяния решил во что бы то ни стало наложить свою. Сципион понимал, что если не отхватить любыми средствами добрый куш, не взять под контроль выгодный бизнес, дальше довольно скоро придет блеклая старость, а с нею можно вешаться на дубу, потому что осина не выдержит его тела. Смысл жизни был обрисован точно и укладывался в лаконичную формулу: денег. Возраст был уже такой, что и на женщин отвлекаться Сципиону не хотелось. «Или я этот город, или он меня…» – часто думал он.
Идея захватить Чайна-таун посещала мозг Сципиона еще в Париже. И он искал подходы. Он знал, что информация – иногда гулящая девка, дешевая и глупая, но стоит ее приодеть и приспособить, и вот она уже дорогой товар. Ничего толком не зная о самом соблазнительном объекте региона – Чайна-тауне, Сципион просто размышлял, на чем же там можно делать деньги? Ведь город процветает. Дает прибыль. Под самым носом у власти. В то время как Старый город – гниет. Тоже под носом у власти. Ну, как же так выходит?

2. Про локальный случай с рождаемостью

«Кто путешествовал по миру, тот знает, что самые процветающие страны – это те, которые ничего не производят и торгуют историей».

Истинное богатство дает туризм и дурилки. Поддельные исторические памятники, восстановленные темной ночью, чтобы никто не знал, что они новенькие с иголочки. Аккуратная кладка Великой Китайской стены из свежего силикатного кирпича, сияющие яркими красками колонны дворца Минотавра, выстроенного по заказу сэра Эванса, британского профессора…
Еще есть транзитные паразитарные государства-города. Таких много было в Средние века, да и сейчас хватает. Они имеют удобный порт, и этого им с лихвой хватает, чтобы жить и накапливать богатство.
Но в России почему-то таких городов-государств отродясь не водилось. В России все города, расположенные на больших реках или даже на морях, как правило, обходились без удобного современного порта. Те порты, что были когда-то построены, были такими маленькими и старенькими, что в них никто особенно и не заплывал. И таможни в них не было. И стояли они так себе. Не на перспективу.
Город Дворцов, вместо того чтобы торговать историей и деньгами, почему-то стал Колыбелью Революции. Сюда нагнали всякой сволоты, ровно в концентрационный лагерь, настроили бараков и стали качать из народа кровь. Неумолимым техническим прогрессом начала XIX века Город Дворцов был застроен заводами, фабриками и превращен в пролетарский анклав. Возле заводов немедленно возникали заводские районы с хаотичной застройкой хибарами, с пьяными работягами и пивными, со зловонными канавами и притонами. И так повелось. Исправить это положение пытались многие, в том числе и губернатор Сливка, но тщетно. Сливка, говорят, искал какую-то ампулу с революционной заразой, хотел ее выкопать и уничтожить. Но не успел. При нем раскрепощенный город перестал производить металл, вагоны и автомобили и, вместо того чтобы торговать демократией и искусством, стал рассадником смуты и вечного недовольства властью.
Чайна-таун казался решением многих проблем. «Проект ЧТ» был из параллельной реальности. Он возник волею человека там, где только недавно вяло плескалась у берега тухлая застойная вода и стояли оборонительные сооружения, не приносящие никакой пользы. Город Дворцов и Заводов, старая крепость имени Царя и чванное общество были отодвинуты городом-торгашом. Со своим налоговым режимом. Со своей полицией. С таможней. Своей береговой линией. Двумя портами, грузовым и пассажирским. Аэропортом, который мог одновременно поднимать в воздух пятьдесят самолетов. С населением в три миллиона человек. С финансовым оборотом богатого европейского государства. С филиалами всех мировых банков. Не город, а мечта.
Мечту окружал заговор молчания. Тайна. Жестокая пропускная система. Колючая проволока поверх нарядной бетонной стены с выпуклыми цветочками.
Сципиона даже не слишком волновало, чем занимаются в ЧТ. Его интриговал один главный вопрос: кто? Кто хозяин в городе. Кого следует взять под контроль? Спецоперация «Взятие ЧТ» тщательно планировалась. Уже две недели Сципион с Костиком сидели запершись в кабинете Сципиона и рисовали схемы, как прошибить «великую китайскую стену». Наконец Костик сказал:
– Чтобы узнать чужую тайну, достаточно иногда ткнуть пальцем наугад. Грубо ткнуть пальцем в декорацию, на которой нарисованы толстые стены с бойницами. Казалось бы, их не прошибить, а ты ткнешь и… попадаешь прямо в глаз или в самое сердце. Тыканье пальцем – это специальная китайская технология.
Сципион всегда слушал Костика, когда речь шла о чем-нибудь умном, выше плинтуса. Костик получил хорошее образование и был умен от природы. Из института Костика выпустили с редкой специальностью: он был профессионал в области создания добровольческих освободительных движений. Пять лет Костя проработал в джунглях. В различных странах. Костя попадал в страну нелегально, а ровно через два месяца в стране возникало национально-освободительное вооруженное формирование, которое свергало законное правительство. Это был жесткий упертый парень. И это был сын Сципиона, о чем никто в агентстве не знал. Только сыну мог Сципион хотя бы частично доверять. Отправляя Константина учиться в хороший закрытый вуз, а потом бросив его на произвол причудливой судьбы, Сципион был спокоен: парень возьмет все, что требуется, и выйдет из всех переделок таким же индивидуалистом, каким должен быть современный россиянин, брошенный родиной.
Костик был приучен писать деловые бумаги простым ясным языком. Он пододвинул папе листок. Сципион пробежал глазами: «Среди целей, которые преследуют китайцы, водворившись сюда, – показать Европе свой потенциал, а также занять удобное стратегическое положение в регионе, который впоследствии можно будет использовать для дальнейшего заселения китайскими эмигрантами. В итоге мы получили место, где по всем современным понятиям должны располагаться очаги проституции и точки торговли наркотиками. В самом Китае проституция официально запрещена, однако в Шанхае и на Юге, в Хайнане, есть целые улицы, где на каждом шагу проститутки, и ими руководит китайская мафия, тесно связанная с КПК. Китайские проститутки очень умелые и скоро вытеснят с северного рынка украинских блядей. А китайские наркотики будут поставляться сюда к нам с регулярностью, достойной лучшего применения».
– Без тебя знаю, – поморщился Сципион. – Не надо мордовать меня своей ученостью. В Чайна-тауне существует отлично налаженный и диверсифицированный бизнес? Ты это хотел сказать?
– Ты все правильно понял, папа. И разрушать его не следует. Его следует оседлать. Поскольку мы с тобой не имеем в своем распоряжении ни танковой дивизии, которой можно было бы прошибить стену, ни бомбовой авиации… поскольку мы не ставим диверсионных задач… мы выбираем наиболее современный способ вскрытия объекта – информационное нападение.
– Ой, что-то страшно, сынок, – поежился Сципион, который до смерти боялся букв. Стрелять ему было не страшно. А вот буквы, все эти газетенки, которые он наплодил, до сих пор наполняли его существо ужасом. Зачем это все? Привычка делать дела в темноте и молчании была очень прилипчивой.
Но Костя был неумолим.
– Пап, это совсем простое дело. Мы под это создали инфраструктуру.
– А последствия?
– Подожди о последствиях. До них еще далеко. Сначала разведка. Прежде всего, коммерческая разведка.
И они порешили, что сначала публикуют один, а потом еще несколько материалов о Чайна-тауне, с очень маленьким разрывом во времени. Например, что в Чайна-тауне за большие деньги прячут преступников, объявленных Интерполом в международный розыск.
– А не слишком? – спросил Сципион.
– Не слишком. Думаю, даже мягко.
А в ответ они надеялись получить немедленную возмущенную реакцию заинтересованных лиц, мол, врете все, суки рваные, клевещите. Заходите сюда, можете сами проверить. Где они? Где? И так в процессе возмущения высветятся заинтересованные лица. Это первое и главное. А с заинтересованными лицами уже можно работать дальше. Проявит интерес к Чайна-тауну прокуратура и МВД. Начнутся проверки, расследования, обыски, засады. Появится более подробная информация. Что в итоге?
Костик завершил:
– В худшем случае, мы проиграем суд по защите чести, достоинства и деловой репутации – если наши адвокатишки окажутся совсем дураками. В лучшем случае, мы получим клиентов для пиара. То есть они сдадутся. Меня задолбали, честно говоря, мелкие заказчики. Я третью неделю ищу невесту для сына косоглазого, а папаша все время воротит нос, но при этом норовит пощупать каждую барышню лично. У них так принято?
– Костя, ты умный, ты и делай, – сказал Сципион. – Я простой охранник. Моя задача – обеспечить режим безопасности.
– Я тебя только прошу, – сказал Костик, – не пророни ни одного лишнего слова. Даже внутри конторы. Враг имеет уши.
– Мог бы и не предупреждать.
…Изготовление статей и репортажей о Чайна-тауне в обстановке глубокой тайны было поручено трем разным сотрудникам. Каждого вызывали в кабинет Сципиона отдельно. Двое из них – профессиональные разведчики-аналитики, закончившие Институт военных разведчиков, Коля-ушастый и Коля-лысый, получив задание, не сходя с места, взялись изучать иностранную прессу со статьями об объекте. Оба Коли умели, исследовав малозначительные причины и признаки, посчитать количество вражеских ракет, траекторию их полета, количество кораблей, выходящих из порта, и на основании этих подсчетов сделать выводы о торговых оборотах, налоговых схемах, планах на ближайшие пятьдесят лет, о том, что кушает на завтрак главный городской начальник, и еще много всякого. Коля-ушастый любил вспоминать анекдот про локальный случай с рождаемостью. В одном маленьком депрессивном городке США была выдающаяся рождаемость. Как-то раз туда заехал демограф и поразился: депрессивный район, а детей рождается, будто во время экономического подъема! Спросил демограф местного бармена, чем это можно объяснить. «Очень просто, – сказал бармен, – в пять утра тут каждый день тормозит экспресс и дает мощный гудок. Весь город просыпается, матерится… вставать еще рано, а засыпать снова – неразумно, и вот… все лезут на жену».
Итак, аналитики профессионально владели методиками вычисления истинной картины по косвенным признакам. Признаки – это уши сущности, торчащие над маскировочными сетями.
А третий сотрудник, по поводу которого и Костя, и Сципион долго сомневались, следует ли его подключать к делу, простой мальчонка с журфака, Федя, решил пойти своим путем. От души презирая отставных разведчиков, надев на свою пушистую головенку фирменную кепочку с длинным козырьком, на котором стоял логотип газеты «Время гадостей», Федя сказал начальству:
– Я проникну за стену. Хочу написать честный репортаж с места событий. Что увижу – то и напишу!

…Через две недели у разведчиков был готов информационный продукт: аналитические справки. Сципион приготовился к акту приемки. Все участники высадились в кабинете Сципиона на военный совет. Первым солировал Коля-ушастый. Он кратко доложил: в ЧТ завозят морем «неучтенцев» – рабсилу без паспортов и вообще без документов, а по истечении определенного срока «неучтенцев» утилизуют на органы.
– Хорошая гипотеза, – похвалил Костя. – А как насчет обоснования?
Аналитик Коля-ушастый называл цифры прибылей от такой торговли. С каждого утилизованного «неучтенца» получалось тридцать тысяч долларов. Запасы «неучтенцев» в Китае, Индии и африканских странах были практически неисчерпаемы. Биологический материал был не первоклассный. Но кто в мире, воспитанном массовой культурой, обращает внимание на первоклассность материала?
Коля-ушастый приводил интервью с пожелавшей остаться неизвестной девушкой-китаянкой, которая рассказала следующее: на руке каждого «неучтенца» есть татуировка с номером, в номере содержится электронный чип. Выходя из ЧТ, «неучтенец» прикладывает магнитный чип к специальному «ключу» – отмечает свой уход из-за стены. Входя, снова прикладывает чип, фиксирует свой приход. Сбежать при такой системе учета почти нереально. Служба безопасности Чайна-тауна тщательно следит за тем, чтобы материал не разбегался по окрестностям. Живут «неучтенцы» в общежитиях, расположенных в подвалах Чайна-тауна. Многие знают, что с ними будет в конце, и ждут своей жуткой смерти с поразительным спокойствием. Впрочем, в последнем тезисе Коля-ушастый был не совсем уверен.
Второй аналитик, Коля-лысый, проанализировал трафик морских судов из чайна-таунского порта и заявил, что ЧТ ввозит морем гораздо больше грузов, чем вывозит. Аналитик предположил, что грузы оседают в регионе дислокации. По некоторым косвенным признакам можно было предположить, что в ЧТ расположены производства, на которых создают различного рода контрафактную продукцию, от фармацевтической до автомобильной, запчасти завозят морем из желтых стран. А продажа контрафакта идет уже на территории РФ. Таким образом, бизнес Чайна-тауна избегает налоговых трат. Ведь территория ЧТ, хоть и отделена от остальной России, по сути, российская… а значит, продукция, произведенная на ней, не облагается таможенными пошлинами.
Вооружившись морским биноклем и посидев семь ночей у окна дома, расположенного напротив служебного въезда в Чайна-таун, Коля-лысый убедился, что ночью из ворот ЧТ сплошным потоком выезжают трейлеры.
Появление в городе огромного количества бытовой техники невиданной дешевизны и фальшивых ручных часов самых громких европейских марок косвенно свидетельствовало о том, что где-то рядом должен быть источник их производства. На оживленных улицах Города Дворцов появились мальчишки, которые останавливали прохожих и интимным шепотом предлагали купить часы Rolex «за десять долларов», а также вытаскивали из портфеля каталоги сумок от Guссi, одежду от Армани, Прада, Бенеттон, Томми Лагерфельда и того же Guссi. Излишне говорить, что внезапное появление в городе сетевой структуры, которая занималась распространением этой роскоши, совпало с расцветом Чайна-тауна.

…А Федя, мальчик с журфака, ничего не успел написать к назначенному дню. Он просто исчез. И его исчезновение обеспокоило руководство Агентства.

Костик был человек твердый. Помучившись два дня в сомнениях, посоветовавшись с юристами, он решил поставить только один материал – про серую бытовую технику, под рубрикой «Удивительное – рядом!». С «неучтенцами» Костя решил повременить.

К вечеру второго дня после публикации в офис Сципиона пришел мужик, бывший военный, полковник в отставке. Он развернул тряпочку и достал из нее электронную плату.
– Вот, – сказал он, – посмотрите: я купил жене посудомоечную машину «Zanussi». Эта фирма входит в концерн «Electrolux». В рекламе было написано: «европейское качество» и еще «сделано с умом». Машина сломалась практически сразу. На гарантийный ремонт ее ни одна мастерская не принимает. Говорят: нет запчастей, это одноразовый товар, сломался – выбрасывай! Ну, я расстелил на кухне целлофан и стал разбирать машину. И достал вот это… вы наденьте очки, почитайте, что тут написано.
Сципион надел очки и прочитал на электронной плате: «Привет от Реваза».
– Разве это европейское качество? – спросил полковник.
– А при чем тут мы? – спросил Сципион.
– Вы же написали, что в Чайна-тауне производят контрафакт. Вот он – контрафакт из Чайна-тауна…
Всю следующую неделю читатели несли в редакцию бытовую технику с лейблом «Made in Europe». Вся она была собрана из дешевой пластмассы и ломалась, как елочные украшения. Тут был и Simens – водонагреватели, в которых отсутствовали внутренние детали, и, естественно, они ничего не нагревали, были фотоаппараты Canon, у которых через четыре дня отлетели кнопки, электрические чайники немецкой марки Bork, которые продолжали кипятить воду бесконечно, вообще не отключались…
Жители Города Дворцов уверяли, что обилие этой бытовой техники в магазинах города обнаружилось как раз тогда, когда в заливе вырос Чайна-таун. Это совпадало по времени. Ни одна сервисная служба не брала эту бытовую технику ремонтировать и уверяла, что это товары «серой сборки», собранные «неизвестно где»…
Костя протоколировал рассказы жителей с большим тщанием. Он понимал, что не сегодня завтра может грянуть суд. Но он понимал, что до настоящего скандала далеко.
Сципион с грацией тяжелого бомбардировщика пошутил:
– А как ты получишь доказательства того, что там разбирают людей на части? Ждешь, что тебе принесут человеческую печенку в упаковке из супермаркета?
– Ну, пап, у тебя и шутки…

3. Это мой шанс прорваться в элиту

«Те, кто ищут вход и выход, – те всегда найдут».

Вскоре случилось так, что Юлия сидела в офисе у Сципиона и ждала своего заветного пакета с «зарплатой», с удивлением разглядывая выставку сломанной бытовой техники. И уже собиралась задать вопрос, отчего же здесь в офисе скопилось так много барахла, когда в офис неожиданно влетел Федя с журфака.
Был Федя немыт, небрит, и от него ощутимо воняло бомжатинкой. Федор заорал радостно, по-ребячьи:
– Что я видел! В Чайна-тауне работает проституткой дочь нашего мэра! Сливки! Там во-от такими буквами намалевано на растяжке: «Пред вами разденется несравненная Сливка!» И… такая п-да в разрезе прямо на растяжке!
Юлия покрылась багровой краской.
– Ты что несешь? – заорал в ответ Сципион. – Откуда там Юлия? Вон она сидит тут на стуле в драном платье.
– Я не в драном… – только и сказала Юлия.
– А я вам покажу фоту! – упорствовал малец, не желая смотреть в сторону Юлии. – Он вынул из футляра цифровик и показал на экранчике сфотографированную растяжку над главным чайна-таунским клубом «Сяо Ляо».
Действительно, на растяжке была изображена в соблазнительной позе на корточках, одна нога под собой, другая максимально вытянута в сторону, как будто фигуристка делает пистолетик, притягательная особа с огромной голой грудью, в черной полумаске. И ясным китайским языком там было что-то написано.
– Ну, вы мне поверили?
– А что тут написано? – спросил Сципион.
Подошел Костя и прочитал: «Для вас разденется Джулия Сливка – настоящая пантера!»
Потрясенный Сципион рассматривал цифровое фото.
– Это не я, – сказала Юлия.
– Как это не вы? Как это не вы? – возмутился студент. – Я пролез в самое логово пантеры. Я смотрел в бинокль! Это она! Это вы! Как пить вам дать.
– Это не она, – повторил Сципион. – Грудь не ее.
– Да, грудь не моя, – сказала Юлия, закусив губу.
Она узнала эту грудь. Такая грудь была одна во всем Городе Дворцов. Это была очень красивая, можно сказать, выдающаяся грудь, к которой никто не мог остаться равнодушным.
– Да сиськи… их можно пришить! В смысле надуть. Сейчас все бабы делают имплантанты! Сиськи не ее, а силиконовые. А пипка – ее.
– Что? Что ты говоришь? – заорала Юлия. – Ты мою пипку видел?
– Видел. Вот она!
Юлия схватила со стола адресную книгу «Желтые страницы Дворцегорода» и швырнула ею в студента Федю.
Книга попала Федору в грудь и рассыпалась на отдельные листочки. Костик глупо улыбался. И даже, можно сказать, ржал, отвернув в сторону лицо. А Сципион выхватил фотоаппарат у юного дарования и ушел с ним в свой кабинет. Там он перегнал снимок на компьютер, увеличил и долго всматривался в него.
Что-то в поведении Юлии, в ее истеричной реакции показалось Костику не совсем искренним. Она нервничала – да. Самолюбие ее было уязвлено. Но причины, похоже, таились не в ее высокой нравственности, а в чем-то другом.
А в это время юное дарование Федор взахлеб рассказывало, как оно просочилось в совершенно закрытый город строгого режима. Разведчики-аналитики, собравшись в кружок, только разводили руками. Они привыкли сидеть на месте и выковыривать буквально из носа свои анализьмы. Адвокаты слушали и иронически хмыкали. Федя, чувствуя всеобщее внимание, встал на стул и со стула влез на стол и оттуда вещал. Нехитрая методика Федора заключалась в том, чтобы найти знакомых, которые по работе или еще как-нибудь были связаны с Чайна-тауном. Ему повезло. Те, кто ищут вход и выход, – те всегда найдут. В одном подъезде с Федором проживал парень, который работал в Чайна-тауне сантехником. За сантехником регулярно заезжал рабочий автобус, который прямиком вез пролетариат к проходной Чайна-тауна. Там автобус рабочих высаживал, охрана пересчитывала их по головам, и каждый проходил через турникет, прикладывая к нему магнитный пропуск. В лицо рабочим никто не заглядывал. Федор сначала уговаривал сантехника дать ему на один день магнитный пропуск для прохода. Но сосед испугался. Федор предложил соседу денег. Сосед деньги хотел, но не знал, как провести Федю. Прошла неделя, прежде чем сосед сообщил, что на объект должна прибыть машина с сантехническими трубами и ее должен сопровождать грузчик. Этим грузчиком и стал Федор. Только надо было придумать способ, как потом, уже вечером, выйти с объекта. Но с этим Федор решил до срока не морочить себе голову. В хорошем заборе всегда найдется дыра – решил он.
Заехав с машиной на территорию Чайна-тауна, Федор, как договаривался с соседом, помог ему перекидать трубы на объекте и далее, пообещав, что не подведет и самостоятельно выйдет из окружения, отправился изучать черный город.
В общей сложности Федор прожил в Чайна-тауне неделю, ночуя в его подвалах с разнообразным международным сбродом, у которого на ладонях были выколоты номера и вживлены магнитные чипы. За это время Федор подцепил какой-то лишай. Заразился простудой, которая не проходит. И кажется, судя по тому, что тело чешется, кто-то наградил его насекомыми.
От Федора отодвинулись все присутствующие на почтительное расстояние. Федор рассказывал в лицах и очень брызгал слюной.
Он неделю болтался по черному городу, всегда стараясь носить на плече обрезок трубы или трос, каким сантехники ликвидируют засоры. Но в светлый город, расположенный выше третьего этажа, Федор не поднимался. Не сумел. Никого из грязных людей туда не поднимают на лифтах. А чистой одежды у Федора с собой не было. То, что творилось внизу, полицию города почти не волновало. Вся международная сволочь, которая корячилась в черном городе, ходила с магнитными наколками, и если кто-то из них совершал преступление, это быстро становилось известно властям. Преступника вылавливали, и дальнейшая его судьба была никому не известна. Маленький индус, с которым Федору удалось задружиться, кое-как говорил по-английски, и он высказал Федору предположение, что преступников разбирают на органы и отправляют в специальные фирмы, которые снабжают органами зарубежные клиники.
Первый день Федор ночевал в подвале среди индийских рабочих. Они страшно воняли. Во сне они пердели. Кроме того, они употребляли в пищу такие приправы, которые делали пищу очень пахучей. Как удалось выяснить, индусов завезли теплоходами и наскоро обучили сборке дешевых компьютеров. Индусы сидели в грязном цеху без вентиляции и собирали модульные схемы. На компах ставили клеймо «made in Europe», укладывали в коробки и вывозили трейлерами. Маленький индус не знал, куда везли продавать компьютеры. Он вообще ничего не знал, кроме того, что он собирает «эти штуки» и получает за это немного денег, спит на топчане и очень мерзнет. Индусу очень повезло: он сумел влезть на корабль вместе со своей женой. И поэтому его сексуальный вопрос был решен положительно. Он факает жену, стоя в одном тихом месте, которое для себя присмотрел давно. У всех остальных жителей подвалов этот вопрос остается главным. Потому что в женских подвалах женщины все разобраны начальниками-надсмотрщиками, а среди рабочих процветает мужеложество.
В черном городе множество чернокожих – из самых бедных стран Африки.
А вот кого на нижних этажах Чайна-тауна было меньше всех – это китайцев. «Китайцы живут выше», – сказал индус. Китайцам надо много платить. Они богатые.
Очевидно, социальная пирамида в Чайна-тауне строилась таким образом, что китайцы с паспортами попали в более привилегированную трудовую группу, нежели индусы, тайцы и чернокожие. А китайцы без паспортов пропадали там же, в черном городе, в его черных подвалах и складах.
Главным воскресным развлечением всей этой черноты было пробираться на такие точки, с которых был виден большой экран над казино-стрипклубом «Сяо Ляо» – там на экране возникала реклама – бело-черная женщина вамп или пантера. Глядя на нее, все не таясь друг от друга вынимали из штанов члены и яростно дрочили, соревнуясь, кто дальше пустит струю спермы.
… – Не надейся эту похабщину у нас напечатать. А если ты посмеешь все это вывалить в каком-нибудь другом месте, то я за себя не ручаюсь! – предупредил Сципион Федора. – Вообще, ври поменьше.
Федя от возмущения спрыгнул со стола и закричал:
– Вру, да? А это что? – И он подбежал к входной двери в офис, распахнул ее и втащил в офис… индуса и его жену.
Никто не ожидал такого поворота событий.
– Кто это? – спросил Сципион.
– Это мой друг Велусами и его жена Сатиавати. Они помогли мне выползти из Чайна-тауна.
– И что мне теперь с ними делать? – спросил Сципион.
– Как что? Надо организовать съемку на телевидении, собрать пресс-конференции. Надо разрушить этот страшный мир! – твердо сказал Федя. – Я этого так не оставлю!
Федор повторил свой рассказ и попросил индуса рассказать о черно-белой женщине-вамп.
– She has… – индус показал руками нечто круглое – от восхищения он не мог объяснить словами, как это прекрасно. Потом выдавил из себя: «Сыски!»
Его жена Сативати приветливо улыбалась.
– Indian people are wary moral. I fuck only may wife.
– Вот с этой хренотенью твои индусы выступят по Пятому каналу? – спросил Сципион.
– Еще как выступят! – решительно заявил Федор.
– Ну, чумовой… – выдохнули разом разведчики, восхищенно глядя на Федю.
Юлия бегала по офису, кусая губы и все на своем пути разбрасывая.
Сципион в глубокой задумчивости ушел к себе в кабинет. Он не рассчитывал на такое быстрое развитие событий. Что-то подсказывало ему, что дело вырастет в огромный скандал слишком стремительно, и он еще не готов к нему.
Оставшись стоять посередине зала, Федор озабоченно сказал:
– Вот, теперь боюсь вести индусов к себе в общагу в универе – их могут и не пустить. Кто-нибудь готов взять их к себе ночевать, пока я буду устраивать телевизионный шабаш?
Все молчали. Никто не был готов взять индусов к себе. Аналитики тихо переговаривались о том, что их метод исследования действительности намного совершеннее, чем тот, что используют журналисты. У аналитиков не случается отходов производства. Их добыча – чиста: только цифры. А Федор всем устроил проблемы: и себе, и людям, и, наконец, индусам. Индусы были кое-как пристроены. А теперь вообще неизвестно, что с ними будет. И нужно делать нравственный выбор: помогать беспризорным индусам или, наоборот, срочно сдавать их в милицию. Вечно эти журналисты все запутывают.
Костик ходил по залу и тихо насвистывал песню старухи Шапокляк из фильма про Чебурашку «Кто людям помогает, тот тратит время зря».
Молчание затянулось.
– А-а, черт с вами! – сказал Федор. – Я знаю, что это мой шанс прорваться в элиту российской журналистики, и мне уже наплевать, будете вы мне помогать или не будете. Я свой путь пройду до конца!
Костик сжал челюсти.
– Ты расскажи, как выбирался из Чайна-тауна, – напомнили Федору кабинетные разведчики Коля-ушастый и Коля-лысый.
– Да мы вот с ними (Федор кивнул в сторону индусов) ползли вдоль залива, боясь поднять голову, потому что прожектора шарят по берегу. Кое-где шли в рост, где нас загораживали портовые строения, пакгаузы, шли даже вброд по мелководью. Километров десять пропахали, пока нашли выход. Чайна-таунский порт кончался, и ограждение не доходило до воды – мы вышли просто на дикий пляж. И все. И оказались на территории Дворцегорода. Если бы мы не проползли незаметно, нас бы застрелили и скинули бы в какую-нибудь яму с известью. Вот так, дорогие товарищи, кабинетные ученые! Ну все, сейчас я поведу индусов в баню. Потом где-нибудь раздобуду им чистую одежду и буду звонить на телевидение – договариваться.
– Постой! – отчаянно закричал из своего кабинета Сципион, который все это время прислушивался к рассказу Феди. – Ты хочешь нас всех погубить. Хочешь, чтобы нас накрыли и контору бы закрыли. Так дела не делаются – ты же работаешь в команде!
– Мне наплевать на вас, – зло сказал Федя. – Я делаю свою журналистскую биографию. И отдайте мне мой фотоаппарат!
Юлия тем временем закончила размышлять, безудержно ковыряя в носу, и без спроса вошла в кабинет к Сципиону. С порога Юлия сказала:
– Это она.
– Да, – сказал Сципион, – это она. Но я тут ни при чем. Я ее туда не встраивал. Если бы я мог устроить туда ее, я бы устроил и тебя. Это сделал кто-то другой.
– Я сейчас поеду, найду эту суку и прибью ее, – сказала Юлия. – Она поганит имя моего отца.
– Одна поедешь? Может, ты меня с собой возьмешь?
– Нет. Хочу одна, – заявила Юлия.
– Это может кончиться плачевно, – предупредил Сципион. – Возможно, и даже скорее всего, она завела охрану. Она теперь охраняемая особа. И охрана тебя к ней не подпустит. Нанесет тебе травмы, несовместимые с девичьей красотой.
– Ой, не лечи меня! Не надо считать меня недотрогой! Я еще не разучилась давать по морде! Когда она внезапно пропала с моего горизонта, я заподозрила, но смутно. Она давно это все спланировала. И она это делала раньше. Я ее поймала на этом. Но я не знала, что это она.
– Да, подгадала она не вовремя. Тебе на днях сдавать экзамены в Университет, а тут назревает такой скандал. Тебе это стопудово повредит.
– Я сейчас поеду, – сказала Юлия. – Я знаю, где она живет.
– Подожди. Не будь наивной. Ее наверняка там уже нет.
– А где?
– Я же сказал тебе: поедем вместе!
– Все поняла… ты знаешь, где она живет… ты к ней похаживал?
– Давай я съезжу без тебя и сам разберусь с этой дамой.
– Нет! Я ненавижу ее! Говори адрес – я сама поеду! Без тебя. Ты – лишний в этом вопросе.
– Ярость – плохой советчик. Можешь навредить себе.
– Дай адрес и отвяжись.

4. Про Сад мести

«Месть сладка и духоподъемна. Месть – одно из самых изысканных блюд. Это мозговая косточка. Ешьте это блюдо медленно. Высасывайте мозг. Иногда это удовольствие длится годами. Не надо спешить с местью».

– Еще я должен рассказать тебе про Сад мести, – сказал Дун Дешин на одном из занятий. – Это очень важный институт китайского общества. Такой сад есть повсюду. В каждом городе. И в Чайна-тауне он есть. Но здесь он пуст, потому что город пока молодой, и в нем еще ничего серьезного не случилось. Обычно Сад мести – это прекрасный образец садово-паркового искусства Китая. С камнями, на которых написано, за какое наказуемое деяние последовала месть и какова она была. Это как библиотека. Если ты в затруднении, какую избрать месть, а душа твоя горит, требуя немедленного мщения, иди в Сад мести и читай камни. И ты увидишь, что советуют тебе люди, которые прозрели.
В Саду мести серьезные люди обдумывают, как им решать вопросы чести. Там ничто не отвлекает их внимания. Вы, европейцы, склонны к немедленной реакции, к непродуманности, а вопросы чести, сохранения лица, требуют тщательной проработки. Для этого и существует Сад мести…
Я расскажу тебе одну историю. Она произошла в Чикаго с одним китайцем, который давно жил в Америке. Но он оставался китайцем. Китаец, где бы он ни жил, все равно остается китайцем. Это был ученый, генетик. Он работал на фирме, которая выпускала лекарственные препараты. Руководила этой фирмой женщина, ученый из России. Неожиданно владельцы фирмы дали женщине приказ произвести сокращения персонала. Под сокращение попал и наш соотечественник.
Он был уязвлен в самое сердце. Потому что он считал себя отличным работником и прекрасным ученым. Он долго таил свою боль. Прошел почти год. Он каждый день посещал Сад мести и там обдумывал, как ему смыть оскорбление. Он устроился работать разносчиком пиццы. Хотя он мог уйти в другую фирму, производящую лекарства. Но тогда боль оскорбления притупилась бы, и чувство мести притупилось бы вместе с болью. Поэтому китаец пошел работать на унизительную для него работу, чтобы каждый день ощущать боль, как будто внутри у него был раскаленный штырь.
И вот настал великий день. Этот китаец пришел в дом к своему бывшему шефу под видом разносчика пиццы, и когда женщина, нанесшая ему оскорбление, отрыла ему дверь, он выстрелил ей в грудь из пистолета, который прятал под коробкой пиццы. Это он сделал на глазах ее четырнадцатилетнего сына.
Женщина упала замертво.
Ученый вышел на улицу и застрелился сам.
Так он отомстил.
История этого китайца записана на камне в Саду мести в Чикаго. Там много камней, и много историй. Кто обдумывает месть, тот посещает сады мести и читает надписи на камнях. Выбирает путь.
Завтра я расскажу тебе о других.

Чем больше я узнавала о китайцах, тем больше понимала, что они, судя по всему, серьезные люди. У них стоило кое-чему поучиться. Хорошему, например, массажу стопы мне обучиться не удалось. Это было противно моему существу. Но обучиться мести – это мне по силам.
…Выкручивая руль на очередном повороте, я предавалась чистым мечтам. «Как я располосую бритвой твою морду, как я вырву тебе клок волос надо лбом и выбью тебе передний зуб». Таким образом, я испортила бы Илоне товарный вид. Думаю, что это правильный выбор. Единственно, я не смогла преодолеть реактивность. Надо было затолкать себя в пыльный шкаф и дождаться, когда месть настоится, как суп из поганых грибов… но я еще не прошла до конца китайскую школу. Моя реакция была молодая, пенистая. Я была бесхарактерная. Я боялась, что остыну, если не убью ее тут же, по горячим следам.
Наконец показался берег моря и фешенебельный пригород. Здесь стояли виллы самых богатых людей региона. После изгнания моего отца (по совпадению отца русской демократии) и воцарения в заливе непрозрачного Чайна-тауна они уже не стеснялись своего богатства и демонстрировали его бесстыдно и агрессивно.
Усадьбы здесь воздвигли в стиле раннего феодализма. Толстые крепостные стены, а под ними – глубокий ров с водой и подъемные мосты. Справа и слева от ворот располагались башни охранников.
За крепостными стенами виднелись острые шпили замков, с новыми гербами на флагштоках.
Справа дорогу в лес перегораживал шлагбаум. Слева тихо плескалось море. Дальше надо было двигаться пешком. Пропуска у меня не было.
Пришлось запарковать машину в отдалении от будки охраны и начать думать, что делать дальше.
С моря несло холодком. Из кустов – сладковатым запахом, боюсь сказать, но дерьма. В эту симфонию вплетался занудный аккомпанемент какого-то дурелома.
Совсем близко кричала женщина: «Фролов! Возвращайся домой! Или я тебя найду и тогда…»
Через полчаса ожидания я, как и предполагала, начала остывать. Я поняла, что напрасно отказалась от помощи Сципиона. Но признаваться в том, что сама ничего не могу сделать, было слишком обидно.
Хуже того: я начала рассуждать логично. А это последнее дело. Это упадничество и капитулянтство. Это «адвокатизм», как любил говорить папа.
«Надо рассуждать логично, она не знала, кто я. Во всяком случае, когда мы с ней вместе проводили время, она не знала, кто я, и думала, что Сципион – мой отец. Она имела виды на Сципиона. Разве он ей признался, что не является моим отцом? Это вряд ли, и на него непохоже. Ему это и ни к чему. Он шифровался от девушек, не хотел серьезных отношений. Стало быть, идея назваться моим именем пришла к ней не с этой стороны, она родилась из чего-то другого. Любопытно, что ей пришло в голову заработать на имени моего отца, когда я считала его имя бросовым товаром. Я живу под другой фамилией, а чужая девка неожиданно берет мою и что-то хочет на этом наварить… Как она сказала мне: „Я твое второе „я“, я твое подсознание“… Она делала то, что я хотела бы делать, но не могла в силу обстоятельств».
Постепенно смеркалось. Повсюду расплывались желтые фонари. К поселку, огороженному со всех сторон забором, то и дело подъезжали роскошные автомобили, шлагбаум перед ними поднимался, и счастливые обладатели пропусков в этот мир въезжали туда, на территорию, где их никто не мог достать. Стемнело совсем. Оставаться под кустами становилось не на шутку опасно. Боже мой! Я даже не знаю номер ее автомобиля! Сука же не пешком теперь ходит! Наверняка она уже пересела на автомобиль. Да… без Сципиона тут не обойтись.
Обкусав все свои длинные ногти до мяса, я приняла решение вернуться назад, домой. И я уже завела мотор и стала разворачиваться в темноте, стараясь быть осторожной на узкой дорожке, не съехать в канаву и не задеть придорожный куст. И в этот момент к поселку, шурша широкими шинами, подъехал еще один экипаж, это была игрушечная автомашинка алого цвета. В свете фар я увидела: в автомобиле за рулем сидит Илона, а рядом развалился Ливеншталь, весь в жевто-блокидном…
Вот Илона положила округлую руку на голубое плечо Ливеншталя. И он будто бы даже поцеловал ее в плечо… Вот шлагбаум поднялся… Ни секунды больше не думая, я выскочила из своей машины, подбежала к алому автомобилю и ни слова не говоря вцепилась в волосы Илоны, а потом ударила ее дважды лицом об руль.
Сделав это, я остановилась и перевела дух. По лицу Илоны струилась кровь из разбитого носа. Илона молча утерла локтем кровь с лица. Но кровь продолжала струиться.
– За что? – крикнула Илона.
– Будто ты не знаешь? – прохрипела я и еще раз вцепилась в гриву светлых волос соперницы.
– Ну, девочки… – сказал Ливеншталь, – ну что вы, ей-богу! Какие глупости! Я этого не стою!
До меня постепенно дошло: Ливеншталь считает нападение на Илону местью оскорбленной влюбленной девственницы.
Я крикнула ему:
– При чем здесь ты?
Илона медленно заплакала. Лицо ее покрылось розовой пенкой – это слезы смешались с кровью из носа. Волна розовой пены упала на белую кофточку.
– Юлия, садись в машину, поедем с нами! – сказал Ливеншталь. – Нечего устраивать здесь сцены. Тебя могут арестовать.
– Ты – сука драная, как посмела? – спросила я ее, не обращая внимания на Ливеншталя и готовая снова в нее вцепиться.
– Сама ты драная, – ответила Илона и толкнула в плечо Ливеншталя: – Почему ты меня не защищаешь?
Ливеншталь по-еврейски мудро смотрел перед собой.
Илона вытерла лицо платком и уставилась на меня своими выпученными глазами:
– Ладно. Ты из-за Ливеншталя? Честно говоря, я давно ожидала, что ты придешь убивать меня за Ливеншталя. Я полагала, что у тебя был с ним половой контакт.
Пока мы выясняли отношения, Ливеншталь никак не реагировал.
– Ливеншталь – это второй вопрос, – сказала я. – У меня есть к тебе первый и основной.
– Просто ума не приложу, о чем ты? – сделала Илона жалобное лицо. – Что ты хочешь от меня?
– Ты еще спрашиваешь? Зачем ты используешь мое имя?
Илона удивилась:
– Какое ты имеешь отношение к губернатору?
– Не строй из себя идиотку. Прямое. Я его дочь.
– А может, это я его дочь! – нагло заявила Илона. – У тебя отец Сципион, ты разве забыла? И фамилия у тебя другая.
Спорить с Илоной было бесполезно: формально она была права – имя отца осталось без охраны, оно валялось на полу и его подняли. И что же, теперь уступать ей это имя?
– Почему ты вылезла со своим бритым «под звезду» лобком, но под моим именем? – спросила я.
– Потому что иначе меня не брали в стрип-клуб! Мне сказали: «Ты гордишься своим красивым телом? У нас таких, как ты, пять копеек пучок за дюжину. Вот если бы…» И тут мне в голову пришла эта мысль – сказать, что я дочь основателя этого города. Там, в городе, стоит памятник твоему отцу, вот я и сказала: «А вы знаете, чья я дочь? Я дочь губернатора Сливки!» Хозяину клуба эта идея понравилась, почему-то ему очень понравилась эта мысль, и он меня взял. Мы не ошиблись. Публика ломится на мои представления.
– Я, значит, уроки делаю, осваиваю педикюр и массаж стопы, а она зарабатывает на моем имени! Как ты, тварь безродная, посмела опоганить светлое имя моего отца, который был пророком в своем отечестве?
Илона вдруг выпрямилась, убрала с лица глупую ухмылку и сказала:
– Насчет «твари безродной» это ты перегнула. Запомни: мой отец был хозяином Города Дворцов ровно до твоего отца! И при этом он был не простым пророком, а настоящим Богом и Царем. Ему подчинялось все: люди, деньги, милиция, КГБ… И фамилия у него была не чета вашей…
Я опешила. Секунду я размышляла, что такое сказала Илона. Потом сообразила и ответила:
– Что же ты не выступаешь в борделе под фамилией своего папаши?
– Потому что его уже забыли. У людей из памяти стирается абсолютно все. Эффект был бы не тот. А твоего отца пока еще помнят. Пришлось взять его.
Вероятно, эта тварь, Илона, все врала про своего отца, как она врала про гарем шаха и любовника, который ее продал в этот гарем.
– Значит, взяла мое имя, чтобы им подтереться?
– Господи, да о чем речь! Я буду тебе отстегивать! – зашептала Илона. – Ты будешь довольна. Просто будешь получать деньги. И главное, никто не узнает в Дворцегороде, что делается за стеной!
– Ну, насчет «никто не узнает» ты сильно ошибаешься. Сегодня из Чайна-тауна вернулся «мальчик Федья». – Я сказала это так, как если бы это сказал француз, с мягким знаком посередине. – И Федья видел твою рекламу. И завтра собирается сделать передачу на ТВ про ваш чудный городок…
Ливеншталь очнулся от счастливого сна, в каком вечно пребывал, и внимательно посмотрел на Юлию:
– Что-что? Повтори, пожалуйста, последнюю фразу! Кто проник в Чайна-таун? Этот засранец Федя? А кому вообще в голову пришла эта недобрая мысль лезть в Чайна-таун? Меня две недели не было в стране, а тут уже назрела революция, под самым моим носом.
– А что тебя так взволновало, Ливеншталь? Тебе же все, кроме экстрима, по фигу?
– Это верно, крошка, конечно, по фигу, но зачем лезть куда-то в Чайна-таун, навлекать на контору гнев богов? Впрочем, что мы тут людей смешим, Юлия, садись в свою машину и езжай за нами! – сказал Ливеншталь. – Переговоры – дело серьезное.
Я села, и мы поехали.
Алая машина уверенно удалялась, иногда подмигивая поворотником и ныряя то влево, то вправо. И наконец остановилась перед красивой виллой, окруженной соснами.
Илона сидела до тех пор, пока Ливеншталь не обошел машину кругом и не открыл ей дверцу. Тогда Илона вынесла вперед свою чертову ногу и, задержав ее на мгновение в воздухе, опустила на дорогу.
Я отметила, что у Илоны все-таки «глупая рожа».
Ливеншталь нажал кнопку на пульте, который был у него в руках, и ворота начали медленно отъезжать в сторону. По дорожке навстречу спешил охранник, и Ливеншталь передал ему машину.
– Выходи же и ты, – сказал мне Ливеншталь, непривычно серьезный. – Машину поставят в стойло. – Потом спохватился и открыл мне дверцу.
«Значит, перед ней он распахивает дверь без промедления, а чтобы открыть дверь передо мной, ему требуется усилие воли…»
Сад был ухожен по новым стандартам – в середине огромный газон, по которому не ступала нога человека. По краям – цветники и несколько фруктовых деревьев. Справа недалеко от въезда стоял домик для прислуги.
– Я вот это арендую, – сказал Ливеншталь.
В доме горел свет сразу в нескольких комнатах, в окнах метались тени людей.
– Умный дом, – пояснил Ливеншталь. – Специальная установка включает и выключает свет в разных комнатах и передвигает тени. Как будто у тебя все дома. Заходи – не бойся, выходи – не плачь!
– Не надо говорить афоризмами, – сказала я. Я привыкла, что Ливеншталь угождает. Здесь что-то неуловимо изменилось. Он чувствовал себя хозяином на своей территории.
– Зажги камин, – сказала Илона Ливеншталю, – прохладно. Что будете пить? Юлия, ты?
– Я за рулем. Ничего не буду.
– Но ты же останешься у нас. Я обещаю тебе незабываемую ночь.
Илона неожиданно изогнулась и приняла позу, как на той фотографии, которую демонстрировал мальчик Федья. Вся в черном, гибкая, с ослепительной перламутровой грудью, Илона преобразилась. Даже ее вспухший нос не портил впечатления. Она про него забыла. Может быть, она не первый раз получает по носу и привыкла? Ливеншталь наливал себе в бокал виски и с умилением смотрел на Илону.
«Боже мой! Он в нее влюблен!» – это была неожиданность. Илона хотела попасть в обслугу, а попала выше этажом. Она вскружила голову этому развратному повесе. Теперь было ясно, что Илону в Чайна-таун пристроил Ливеншталь. Было только ничего не ясно про него самого.
Илона включила аппаратуру. Воздух стал вибрировать, и сквозь саксофоновый гундос прорезалась женская истерическая тема.
Илона приняла одну из своих бесчисленных соблазнительных поз и медленно, в такт музыки, стала расстегивать длинный ряд мелких пуговичек на своем обтягивающем черном платье с глубокими разрезами по бокам. При этом она фиксировала взгляд то на мне, то на Ливенштале. Этот застыл не шевелясь, даже не пытаясь изобразить холодность и равнодушие. Вот Илона вошла в транс и будто в воронку втянула Ливеншталя, который был точно связан с ней невидимыми, но прочными узами. У меня, как всегда, оказалась боковая партия. С одной стороны, меня затягивала и эта мелодия, и Илона с ее сдержанными, но полными страсти движениями, а с другой, голова не отключалась и выдавала протест. Илона расстегнула уже половину своего платья и села на полушпагат, протягивая мне руки.
– Иди сюда! – прошептала она.
Я двинулась навстречу. Ноздри уловили запах духов Илоны, смешанный с запахом ее тела, голова отключилась. Илона приняла меня и заставила сесть на колени. Потом нашла сзади на моем платье завязочки и стала их развязывать. Потом запустила руку в вырез платья спереди и стала гладить мою грудь. Потом опрокинула меня на белый ковер и легла сверху. Я почувствовала, как рука Илоны прошла сквозь все покровы и вошла туда… И я впала в забытье. Через несколько секунд я очнулась и увидела, что лежу совершенно голая, рядом Илона, по-прежнему одетая, лишь чуть-чуть расстегнутая на груди.
Ливеншталь сидел в кресле с бокалом и смотрел на нас. Я была занята своими ощущениями. Ощущения были новыми и яркими. Илона продолжала исполнять свой произвольный, но точный в движениях танец. Каждый новый прогиб и поворот ее тела был грациозным и чуть замедленным, будто бы она была змея, а саксофон, которому она повиновалась, был рожком заклинателя змей.
Илона наконец освободилась от своей черной обтягивающей шкурки и осталась в тоненьких серебристых трусиках, лифчика на ней не было, а соски были черными, очевидно, раскрашенными особой краской. Лобок был точно такой, какой я его и воображала: как спинка соболя, с блестящей шерсткой. Илона продолжала извиваться уже совершенно голая. Потом вдруг опустилась на колени и стала гладить меня. Я закрыла глаза. Брызги из глаз. Нервный смех. Крики.
Когда я открыла глаза, все мы трое были совершенно голые и, тесно переплетясь, лежали на ковре. Оба они, и Ливеншталь, и Илона, стали для меня роднее мамы…
– Я люблю вас, – сказала я. – Завтра у меня первый экзамен в университете.
– Мы тебя тоже любим, – сказала Илона. – Я приду за тебя болеть. Правда, Ливеншталь? Ведь кто-то должен болеть за Юлию?
Мне не удалось заложить первый камень в сад моей мести.

5. Про аварийный выход

«Что может быть проще, чем нажать кнопку аварийного выхода? Даже если не знаешь, куда он ведет».

Я первая положила листочек с письменной работой по французскому на стол и радостной гусеницей, которая вот-вот вспорхнет, выползла из кабинета.
Илона действительно преданно ждала меня на подоконнике, а вокруг нее уже собралась довольно внушительная толпа абитуриентов и членов приемной комиссии из студентов. Они пялились на Илону, будто она была порнозвезда из Бразилии.
– Пойдем, – сказала я. – У меня будет пятерка.
Илона грациозно слезла с подоконника, оправляя юбочку, которая открыла белоснежные трусики, и помахала ручкой гражданам и девчушкам:
– Всему пиплу – пока.
– Чем ты приманила столько пипла?
– Видишь ли, дорогая, я никогда не забываю, что на меня смотрят, – сказала она. – Как только ты забываешься и становишься собой, следует провал. Как у доктора Плейшнера.
Отойдя от университета буквально десять шагов, Илона сказала мне:
– Джулия, я очень тороплюсь, поэтому давай по-быстрому перекусим и разбежимся. А позже, к ночи, встретимся – ты знаешь где. И опять будет незабываемая ночь. Пока не надоест, так будет всегда.
Мы с ней поцеловались. И Илона вынула из сумочки конвертик с деньгами и с милой ужимкой вручила мне: «Твоя зарплата».
Утром я зашла в университет. На доске объявлений красовался жидкий список абитуриентов на наш факультет (желающих учить китайский пока было немного), и рядом с каждой фамилией – оценки за первый экзамен. Напротив моей фамилии стояла «двойка».
Вот наглые рожи! Все-таки они решили со мной бороться. От злости я побежала. Я побежала по коридору, словно по улице. Навстречу попадались родители с великовозрастными детьми, – счастливые дети, за них пришли просить! Мелькнула вечная и неразрывная тусовка девушек у туалета. Лесбиянки! Впереди светился оконный проем. Сейчас я выскочу в окно, и пусть они знают, что довели меня до этого. Мне казалось, что все на меня смотрят и тычут мне пальцами вслед.
Наконец я нашла что искала – дверь приемной комиссии. Декана факультета, председателя комиссии звали Григорий Григорьевич Випов. Старый приятель отца. Старик Випов любил качать меня на коленях, подбрасывая вверх и громко скандируя: «По кочкам, по кочкам, бух – в ямку провалилась…»
Ну что ж, как меня и предупреждал Юлианий Семенович, они делают свое дело.
Надо жаловаться. Нужен взрослый. Где там моя «няня»? Пусть разруливает ситуацию.
Однако этот день был не мой. В офисе у Сципиона происходило что-то непонятное. Посередине лобби стоял Славик и, агрессивно жестикулируя своими руками в бриллиантовых перстнях, матерно ругался. И периодически орал: «Убирайтесь отсюда вон все! И заберите свои еврейские драндулеты! Вашу мать!»
Я испугалась. В таком состоянии я Славика никогда не видела. Он вышел из образа хохотливого мальчика.
Сципион стоял рядом черный как маков цвет. Он твердил: «Какая муха тебя укусила?»
По разгрому, который царил вокруг, я поняла, что баталия длится не первые десять минут и близка к завершению. Ливеншталь сказал: «Это мой офис. Я владелец компании. У меня контрольный пакет. Я вас всех увольняю к чертовой матери без выходного пособия. Вы просто уроды нереальные. Спросили бы сначала, прежде чем лезть куда не надо! А сейчас все отсюда катитесь. Я опечатываю помещение».
К моему ужасу, вслед за этими словами в помещение ввалились люди в масках и стали методично переворачивать столы, сбрасывать на пол компьютеры, сметать бумаги в одну кучу, в общем, устраивать погром.
Разведчики Коля-ушастый и Коля-лысый тихо-тихо бочком стали притираться к выходу на улицу. Сципион стоял с перекошенной мордой. Я подошла к нему и тихонько дернула за рукав: «Пойдем, выйдем. Мне надо тебе кое-что сказать». – «Юля, только тебя здесь не хватало», – ответил он. Но все же вышел со мной на улицу. Я протянула ему бумажку с заветным телефоном, который дала мне мама.
– Меня провалили в университет, – плаксиво сказала я. – Нагло и цинично. Мама дала этот номер на случай экстренной посадки. Это «красная кнопка», звонить можно один раз.
Сципион бегло посмотрел на номер, ухмыльнулся. Лицо его приняло очеловеченное выражение. И он взял бумажку из моих рук.
– Неужели? – спросил он меня.
– Что?
– А ты не знаешь, чей это телефон?
– Какого-то бывшего папиного зама. Их было много, я знаю не всех.
– Начальство надо знать в лицо… – отрубил Сципион. – Езжай домой. Утро вечера мудренее.

Сципион жил в пролетарском районе. На улице Цареубийц. В облезлом панельном доме. В маленькой «трешке» он устроил себе кабинет.
Уже второй час он сидел в своем кабинете и угрюмо смотрел в стену на свой собственный фотографический портрет. На фотографии ему было лет двадцать пять. Он был в белой рубашке с закатанными рукавами и закатанных до колен штанах и держал в руках удочку, с которой тяжело свисала только что пойманная большая океанская рыбина. Дело было на Кубе. На лице Сципиона написано было все, что полагается в таких случаях: полная уверенность в том, что он поймал золотую рыбку и сейчас ее съест. Он был счастлив, силен, красив, при деньгах и, как ему казалось, при власти. Это был взлет.
Зарядившись от своей фотографии силой и уверенностью, Сципион набрал номер, который ему дала Юлия. И после первого же гудка услышал: «Назовитесь и изложите ваш вопрос. У вас есть одна минута». Значит, телефон все-таки был через помощника, причем через электронного. Сципион представился и изложил суть.
Время ожидания ответного звонка было похоже на ожидание анализа на ВИЧ. Если не позвонят, значит, ты ВИЧ-инфицированный. Нет, жизнь не закончится и в этом случае, но жить придется на другом этаже, все ниже и ниже. И больше никогда не поймается такая рыба, как тогда, на Кубе.
Когда Сципион заловил во Франции Ливеншталя, он думал, что это к нему опять приплыла та самая рыба. Ведь на Кубе он отпустил ее в океан. За каким чертом она тогда была нужна ему, молодому и красивому? Просто один раз сфотографироваться а la старик Хэм. В эту его фотографию девушки влюблялись сразу, даже спустя еще пятнадцать лет, когда Сципион уже перестал носить по будням белые рубашки и вообще сильно изменился не в лучшую сторону. Вот такая это была рыбина.
Но Ливеншталь сорвался с крючка.
Подумаешь, статейка в желтой газетенке про серую бытовую технику. Такая неадекватная реакция! Маски-шоу вызвал. Откуда у этого изнеженного сынка такая прыть?
В кабинет буквально втек Костя. Он прошептал:
– Пап, я хотел сообщить тебе пренеприятное известие.
– Сообщай, – вздохнул Сципион. – Сейчас я других известий и не жду.
– Короче, пап, Слава Ливеншталь – не сын старика Ливеншталя. У старика Ливеншталя никогда не было третьего сына. Старик имеет только двух сыновей.
– А кто же тогда этот сукин кот Ливеншталь?
– А он и не Ливеншталь вовсе. Его зовут Василий Шевяткин, и он – распорядитель и смотрящий за зоной ЧТ. Шевяткин поставлен на зону одной серьезной ОПГ, которая хорошо встроена в систему власти.
– Черт! Да где же ты, Костя, был раньше?
– Ну, пап, ты же знал «Славика» длительное время, и я тебе доверял. А проверять я начал его из-за шрамов на руках и на лице. Такие шрамы, как у него, я видел в одной книжке про «росписи». Их оставляют преступные сообщества на открытых частях тела своих врагов.
– Наш подопечный говорил, что это травмы от экстремального спорта.
– В своем роде да, от экстремального спорта.
– Не равняй. Спорт – занятие бездельников. А смотрящий – это большой пост. Если бы ты знал, как Ливеншталь косил под бездельника в Париже!
– Ну, вот, пап, теперь ты видишь, что моя теория насчет тыканья пальцем в декорацию абсолютно подтвердилась. Мы с тобой вышли на смотрителя.
– И он нас вынес вон.
– Еще не вечер, пап. Еще не вечер. Давай обсудим, как будем действовать дальше.
Через час Сципиону позвонили.
Разговаривал он недолго.
Из кабинета он вышел совершенно другим человеком.
– Наливай, что ли… – сказал он Косте.
Тот послушно достал из шкафчика бутылку дорогого французского конъяка.
– Выпьем за Юлино поступление, – сказал Сципион.
Потом он накинул куртку и вышел из дома.
…Сципион вернулся в третьем часу. Зашел, разбудил Костю, сказал одеваться.

…Оставшийся отрезок ночи Костя со Сципионом кружили в окрестностях поселка, где жил Ливеншталь, и заседали в кустах.
Усталый, сытый от пыли кабриолет показался на дороге только к утру, в час меж кошкой и петухом.
Когда автомобиль Ливеншталя начал тормозить, из кустов, воровато оглядываясь, выскочил Костя и накинул на голову Славику густую зеленую сетку с листиками. Это была маскировочная сеть, какими закрывают артиллерийские орудия и укрепсооружения. Затем Костик вытащил Ливеншталя с водительского места и кинул назад. Поднял у машины верх и отъехал прочь с добычей.
Ехали долго. Когда остановились, было утро. Ливеншталя выгрузили, внесли в дом. Положили на пол. Развязали глаза, руки.
– Ну, чего вы, мужики, едрена-матрена, горячитесь? Ну, посрались немного. А с кем не бывает? – сказал Ливеншталь, улыбаясь.
– Ты, залупа конская, чего ты мне устроил вчера? – спросил Сципион. – Хули лыбишься, говно шоколадное? Смотри, Костя, он выглядит отдохнувшим. Вопрос первый: зачем ты все это нагородил мне за полтора года? Все это вранье?
Ливеншталь засмеялся:
– Ты же любишь театр? Любите театр, умрите в театре!
– Вопрос второй: ты смотришь за китайцами?
– Я.
– А теперь буду я.
– Вряд ли. Как говорится, не ты наматывал – не тебе и разматывать.
– Поручили мне. А ты передашь дела. Каждую папочку с завязками. Вот ярлык. – С этими словами Сципион показал Ливеншталю маленькую штучку из нефритового камня – китайскую капусту.
– Совсем охренели? – спросил Ливеншталь устало. – Не трогайте программку – она работает. Я столько лет эту схему выстраивал. Объездил весь мир. Залез в каждую вонючую нору, где имеется дешевое производство. Я мог бы написать диссертацию на тему «Как делаются бренды» и получить Нобелевскую премию. Но я, слава Богу, не профессор. Я просто делаю дело. Три этажа кормят все остальные сто, которые над ними. Кормят ваш паскудный Старый город, который уже ничего не может, кроме демонстраций против власти. Кормят Дворец. И теперь здрасте – отдай все в чужие руки. Да они хоть понимают, что это невозможно? Все рухнет. Атланты держат небо на каменных руках. – И Ливеншталь посмотрел на свои руки, покрытые шрамами.
– Не твое это дело, хуй квадратный, – ответил Сципион. – Руководство распорядилось.
– Завидно тебе? – спросил Ливеншталь. – Я насчет квадратного хуя.
Сципион плюнул в сторону Славика. Его намеки в такую минуту раздражали. Наглый, черт.
– Ну, че ты мне сказки рассказываешь про «красную кнопку», – сказал Славик. – Он-де все может. Черный город в ЧТ – это не их изобретение. Это я выстроил бизнес мирового уровня. Черный город – это не искусственный член, не ихний брехливый Оксфорд. Не бредовые нанотехнологии. Черный город – это настоящая реальность. Черная мельница крутится черными пальцами таких людей, до которых тебе, мухуяру, не проползти.
Сципион вынул из кармана пассатижи и нежно взял Ливеншталя за руку.
– Сейчас мы тебе обломаем пару черных пальцев, и ты не сможешь крутить свою черную мельницу.
– Усрешься ломать. Смиритесь. Вам придется меня терпеть.
– Мы потерпим. Но денежные потоки пойдут не через тебя, – сказал Сципион.
– Да хер бы с вами, бандерлоги. Они хотят еще одного курьера – на здоровье. Но к делу не допущу.
– Тогда ты поживешь тут. Пока не вспомнишь все ключи и не передашь имена, пароли, явки всех бригадиров.
– Вот хорошо-то! Отдохну на воздухе.
– Костя, дай ему воздуха!
Костя вынул из кармана целлофановый пакет и надел на голову Ливеншталю. Вокруг шеи он быстро обмотал пакет лейкопластырем.
Ливеншталь стал задыхаться и дрыгать ногами. Сняли пакет только тогда, когда фраер посинел.
На втором допросе Ливеншталь вел себя значительно любезнее. У него были перебиты фаланги двух пальцев и сломана нога. Видно было, что он крепится из последних сил.
Посмотрев на страдания подследственного, Костя сказал отцу:
– Дай этой мрази воды. Пусть попьет.
Ливеншталь пил жадно. Выпив кружку холодной колодезной воды, он благодарно посмотрел на Костю и произнес:
– Не знаю, зачем тебе вся эта грязь, ты еще такой молодой…
– Заткнись, – коротко сказал Костя.
– Рассказывай, – приказал Сципион.
– Я управляю только черным городом. Все, что выше, – это не моего ума дело, но жрет очень много средств. Мне приказали обеспечить финансирование верхнего проекта во что бы то ни стало. До сих пор перебоев не было. Я честно выполняю обязательства, хотя не вижу в верхнем проекте никакого смысла.
– Илону в бордель ты устроил? – быстро спросил Сципион.
– Да Боже упаси! Эта встроилась в систему сама. У меня есть только одна квота наверх, и я берег ее для своей дочери. А эта шлюха пролезла и уже ставит вопрос о гастролях.
– Еще вопрос: утилизация. Город ограничен в территории. Как решается вопрос утилизации отработанных кадров?
– Как обычно, – сказал Ливеншталь и поморщился от боли. – Завоз новых рабочих происходит каждые полгода. Через полгода происходит ротация на одну четверть. Отработавших вахтовиков сажают на суда и возвращают на родину.
– Брешешь, как обычно? – спросил Сципион.
– Серко брешет. А зачем тебе правда? Ты же офицером был, в тебя вбили основы общечеловеческой морали. Тебе расскажи об истинной картине мира, ты три дня будешь пить, а потом побежишь с мальчиком Федей на телевизор и устроишь скандал на весь мир. Ни к чему это.
– Что наверху? – нетерпеливо спросил Сципион.
– Я честно не лезу туда. Знаю, что там засорилась канализация, и они не умеют ее починить. Вонь стоит.
– Ну что ж, – удовлетворенно подытожил Сципион, – чем быстрее ты вспомнишь все подробности, тем быстрее ты получишь медицинскую помощь и кусок мяса.

На третий день у Ливеншталя поднялась температура, и он стал бредить.
– Смотри, пап, у него начнется гангрена, неровен час подохнет, – предупредил Костик. – Надо его возвращать на материк.
– Но мы еще ничего не добились!
– Надо его лечить, и только после этого он введет нас в дело. Без него мы спугнем всю братву.
– Ты, как всегда, прав, – недовольно согласился Сципион.
В ту же ночь они вывезли Ливеншталя в город и положили в больницу под присмотр проверенных людей.

Часть вторая
Человек с чемоданчиком

1. Про Ноев ковчег

«Есть такая порода стариков, которые вампирят. Не успеешь с ним два слова сказать, а он уже скачал у тебя половину энергии…»

Григорий Григорьевич Випов, декан факультета, лично позвонил мне. Он сказал, что в списки абитуриентов вкралась досадная опечатка, вместо «пятерки» машинистка-девочка впечатала «двойку».
– Юлия! – заговорил он сладким голосом. – Ну, что же ты не зашла сразу ко мне, как обнаружила этот просчет? Звонят мне какие-то люди, государственными голосами угрожают отнять знамя, полученное в трудовом межфакультетском соревновании… а делов-то всего ничего – исправить опечатку. Мы в порядке извинения перед тобой проставили тебе пятерки за все остальные экзамены. Так что приходи сразу первого октября. У нас учебный год на этом факультете идет по китайскому календарю.
Старик Випов явно вампирил по телефону. Я чувствовала, как он прямо по проводам откачивает у меня энергию. Как же я ненавижу этих жирных стариков! Ненавижу их «мудрые морщины», их хитрожопость, скупердяйство и желание отжать масло даже из деревяшки. И какого черта они всюду расселись и не хотят подыхать?
– Как отец-то? – спросила эта старая скотина. – Я понял, что он скоро возвращается?
Я что-то вежливо промычала в ответ.
– Видимо, жизнь снова налаживается, – сказал Випов со вздохом.
«Налаживается у него жизнь», – злобно подумала я.
Одной заботой у меня теперь стало меньше. Решился вопрос с университетом. Я честно отзвонила родителям в Париж и, выслушав охи и ахи матери о плохом здоровье отца, сухо проинформировала, что в университет поступила, сдав экзамены на одни пятерки.
Мать спросила, пользовалась ли я «красной кнопкой».
– Да, – сказала я, – кнопка оказалась крепкая и сработала без осечек.
Впереди было немного свободного времени. И можно было бы куда-нибудь слетать на собственном самолете. Но днем мне позвонила Илона и тревожным бабьим шепотом сообщила, что в неизвестном направлении исчез Ливеншталь. Илона паниковала редко. У нее был трезвый ум. И верная рука (друг индейцев). Значит, что-то случилось. А куда лететь без Ливеншталя? Это нереально. Никто не мог так идеально развлекать, как Славик. К тому же Славик умел управлять самолетами. Куда же подевался этот тип?
Я стала названивать Сципиону, чтобы выяснить что-нибудь о Славике, но все телефоны главы Агентства тоже молчали.
Офис Агентства стоял опечатанный. Зато у входной двери моего старинного дома, прямо на мокром асфальте лагерем расположился мальчик Федя и двое его подопечных индусов: Велусами и Сативати.
Федя поймал меня за фалды пальто, когда я, окрыленная своей мелкой победой в университете, выпорхнула из подъезда.
– Послушай… Юлия, – обратился ко мне студент, – ты ведь живешь одна в просторной квартире… помоги мне на несколько дней спрятать индусов. У меня буквально на днях, ну может, не на днях, но скоро, решится вопрос с телепрограммой. Это будет такой сокрушительный удар…
– А при чем тут я? – я оборвала его на полуслове. – Ты делаешь карьеру – делай. Но помогать тебе в этом никто не обязан. Сам заварил эту кашу – сам и расхлебывай. Я никого не могу селить в свою квартиру. Если хочешь знать – она под арестом. Мне разрешили немного пожить, но тихо, без криминала.
– Послушай, Юлия, – снова обратился Федя. – Давай по бартеру. Я могу договориться на телевизоре, чтобы тебе тоже дали передачу. Допустим, ты, учитывая твой опыт стриптизерши, могла бы вести реалити-шоу для недоразвитых, которые стремятся показать свои гениталии. Сейчас это модный, набирающий силу жанр. Скажем, ты открыла бы школу стриптиза в прямом эфире? (Блин, этот Федя так и не поверил, что Черная пантера – это другая женщина, не я.)
– Что за глупости ты говоришь, – я его остановила, но не слишком уверенно. Слова Феди сразу же запали мне в душу, если так можно назвать то пространство, которое располагалось непосредственно за бюстгальтером.
– Это не глупости, – зашептал Федя. – Надо брать быка за рога. Это наш шанс. Я зря, что ли, ползал неделю в грязи и рисковал жизнью? А ты… ты же умная, неужели тебе до тридцати лет трясти задницей в борделе? Лучше не самой трясти, а открыть школу для тех, кому за десять. Ну, условно говоря.
– Хорошо, – согласилась я как можно равнодушнее. – Индусов, конечно, жалко. Что им пропадать на улице? Передержи своих индусов где-нибудь до темноты. Ночью, когда сторожиха уйдет спать, я открою подъезд своим ключом и впущу их. Но смотри: если ты меня надуешь с телевизором, я сдам твоих индусов ментам, не задумываясь ни на секунду.
– Не надо крайностей, Юлия. Мы все – одно поколение, и должны выплывать из дерьма вместе. Иначе нас потопят.
Той же ночью Федя и индусы заселились в мою квартиру. Федя расположился спать в желтой гостиной, где раньше висела картина.
Сативати и Велусами создали себе постель на полу возле двери, ведущей на черную лестницу. Ближе к кухне.
…Утром позвонила Илона и сквозь пустую болтовню между делом два раза ввернула, будто прошлась матерком, озабоченный вопрос: «Не ведаю ли я, куда мог подеваться Ливеншталь, который не ночует дома уже неделю». Вопрос следовало читать так: «Не ночует ли у тебя, Джулия, мой дружок Ливеншталь? А если он у тебя ночует, то почему с вами не ночую я? Или я вам чужая?»
Но я ответила лаконично: «Сама его ищу».
Через два дня неожиданно, без предворяющего телефонного звонка, пришел китайский учитель Дун Дешин. Он казался не на шутку взволнованным. Рядом с ним покорно стояла Ли, с холщовой сумкой, в которой – я это знала – находилась деревянная кадушечка для распаривания ног, а также разные масла, щеточки и деревянные палочки для массажа.
В руках Дун Дешин держал букет цветов.
– Это вам, – сказал китайский учитель. – Я хочу вас поздравить с взятием первой ступени. Теперь вы на верном пути. Вы поступили в университет, и через пять лет вы станете дипломированным специалистом-китаистом. И вас возьмут на какую-нибудь хорошую работу в Чайна-таун.
Я впустила Дуна в квартиру, стараясь держать его в прихожей. Но запахи индийской кухни проникали всюду. И Дун нюхал воздух, одновременно соображая, что же происходит.
– Джулия, – начал он, нервно теребя лацкан своего синего пиджака. – Вы не могли бы оказать мне небольшую… вернее, гигантскую услугу?
– Какую?
– Понимаете… мне надо надежно спрятать эту девушку. Видите ли, в Чайна-тауне начался пересчет… То есть скоро истекает семь лунных месяцев по китайскому календарю, и в это время заканчивается срок использования всей рабочей силы. Вот-вот начнется чистка рядов. Ли посадят на корабль, и корабль… уплывет. Я не хочу потерять Ли. Я ее люблю. Я не представляю, как буду жить без Ли. Если она исчезнет из моей жизни, то я исчезну тоже. Потому что моя жизнь – это Ли. – И китаец заплакал. И Ли заплакала тоже.
Я хотела тоже заплакать, но потом вспомнила про китайскую лодку без весел, про покорность, которая якобы в крови у китайцев, и спросила:
– А как же ваша философия? Вы же учили меня, что китаец не сопротивляется обстоятельствам.
Дун опустил голову.
– Очевидно, я несовершенен. Философ учит, как надо жить. Но человек часто бывает плохим учеником.
– Я давно это поняла, – сказала я. – Вы морочили мне голову. Вы рассказывали мне то, что никогда мне не пригодится. То, во что не верите сами. Вы заставляли меня ходить в тумане. А зачем?
– Учение – это и есть хождение в тумане по чужим тропам. Человека учат всю жизнь. А истина открывается ему случайно и, как правило, очень поздно.
– Послушай, Дун, я возьму к себе твою Ли, и она будет каждый день делать мне массаж стопы. Это будет плата за приют. Но ты должен рассказать мне всю правду про Чайна-таун. Ты должен мне рассказать, куда уходит корабль с рабочей силой. И почему этот корабль никогда не пристает к берегу. Все-все от начала и до конца.
– О! Джулия! Ты так много от меня хочешь… Чайна-таун – это великая тайна. Это тайна уровня мироздания. Ты не можешь требовать от меня полного знания. Тебе не полагается знать так много. И я сам не знаю много. Я знаю лишь то, что мне полагается знать на моем уровне. Это уровень шестого этажа.
– А кто знает больше?
– Джулия! Больше знает ваш отец…

2. Про возвращение блудного сына

«На конце каждого проекта обязательно окажется ловушка».

В родной город Роман возвратился глубокой осенью, когда первый снег уже укрыл желтую листву. Дорога домой оказалась долгой и трудной. Проехав
Россию с Дальнего Востока до Крайнего Запада, останавливаясь чуть не в каждом крае и области, лежащих на пути, чтобы заработать на дальнейшую дорогу, Роман слегка поседел, невероятно огрубел и пополнил словарный запас, будто побывал в фольклорной экспедиции.
В Хабаровске Роман грузил теплоходы, уходящие на Японию и Китай. Воровал еду на китайских рынках.
В деревянном Иркутске он предпочел зарабатывать на соотечественниках. Роман случайно вышел на целую колонию нерадивых студентов. Прикольные дурачки слушали музыку Ромы-зверя, все свое время тратили на чтение фэнтези, обменивались книгами и кассетами с японским анимэ и сами сочиняли фэнтези. А про физику, которой пришли учиться в университет, забыли думать. У них вообще были слабые связи с действительностью.
Говорили они исключительно существительными.
«Ты, это, военный… курсовая… пипец… вчера».
Первоначально Роман не понимал, чего ему не хватает в речи этих парней. Потом понял: глаголов не хватает. А без модальных глаголов невозможно понять, чего хочет этот чувак.
– Тебе курсовую, что ли, написать? Сам не можешь?
– Время жалко.
Роман понял, что парням жалко тратить время на бессмысленную науку физику, когда есть японское анимэ, компьютерные игры, Толкиен, Гарри Поттер и прочее. Свои вопросы парни могли решать только за рамками реальности, они решали их там… где кончается оперативный простор.
Поселившись в студенческом общежитии у новых друзей, Рома выстроил всех по ранжиру, заставил убрать грязные простыни и объедки со стола, установил дежурство по кампусу, научил готовить три простейших блюда: яичницу, отварную картошку и сосиски. И подрядился писать для них за пятьдесят долларов курсовые по физике.
Ромой пытался было командовать их главненький мальчик. Он ощутил, что теряет влияние, когда Рома с его ростом и телосложением вперся в их тесный мирок. И на всякий случай главненький сказал:
– Новые смыслы! Все старое нах!
– Че смыслы-то?
– Скоро наступит будущее, а мы еще не придумали определения новым реалиям.
Главненький аж вспотел, сказав такую длинную фразу.
– А старые названия ни для чего не годятся? – спросил Рома.
– Нет, – отрезал главненький. – Если новые смыслы не назвать, они умрут. Старые их поглотят. Закон животного мира.
Любители фэнтези и японского анимэ, они были уверены, что старый мир вот-вот сломается весь, целиком, и грянут абсолютно новые времена. И тогда они займут видные места в этом новом мире, состоящем из чипов, плат, искусственных звуков, японской этики стыда. Среди этого антисистемного молодняка преобладали люди с футуристическим мироощущением, при котором будущее считалось единственно реальным, прошлое – решительно ушедшим в небытие, а настоящее расценивалось лишь как преддверие будущего, а посему к нему не следовало относиться серьезно. Спорить с ними было бесполезно, потому что, кроме знаний, почерпнутых из фэнтези, они никаких других не имели, а главное – не хотели иметь. С этим багажом они собирались жить до старости, то есть лет до тридцати…
И когда Роман рассказывал им про староверов, про цыган, которые торговали на задурийском рынке вшами, про то, что прошлое и будущее живут параллельно, и так было всегда, и так всегда будет, – они не верили.
– Товарисч! Эти староверы или староперы скоро сдохнут. Цыгане со вшами – тоже. А ты не бери в голову этот устарелый мир.
Роман как на другой планете побывал. Сам-то он был тугоух на новое. Новая мода к нему не прилипала. Он по-прежнему был одет в курсантскую форму, этим напоминая своего бывшего гуру Шамана.
Иркутяне приглашали его поступать на филфак. Но Роман отказался. Хотя еще четыре года назад был бы счастлив учиться, учиться и учиться неизвестно чему, как завещал великий Ленин. Но нынче не хотелось. Роман уже понимал, что в университетах учат вековечному порядку. А для чего? А для того, чтобы задержать наступление нового…
Чему бы небесполезному поучиться? Возможно, медицине. Или религии? Просто потому, что анатомия человека незыблема, а религия – это догмат, и с самого начала ясно, что нет смысла в наше время его ниспровергать.
В Иркутске же его позвали преподавателем военного дела в школу-интернат. Почти соблазнился. Рука потянулась было к привычному – передернуть затвор, но Роман вовремя вспомнил, что учить – дело такое же неблагодарное, как и учиться. И отказался.
В Новосибирске он работал в столовой Академгородка и видел вблизи ученых. Они были маленькие, худенькие, черненькие. Их осталось совсем мало.
Передвигался Роман теперь вразвалку. По сторонам оглядывался часто и искоса, быстрым режущим взглядом. Все остальное время смотрел перед собой пустыми глазами нового человека, для которого открыты все пути – на специально выделенной горизонтали. И наконец, он вышел на финишную прямую – в Перми на вокзале, куда Роман зашел прицельно, он познакомился с супружеской четой проводников.
Роман улыбнулся им открытой южной улыбкой.
– Не с Воронежа? – спросила проводница.
– С него самого.
– От, я вижу лицо знакомое. Домой?
– Ага.
Больше супруги не расспрашивали.
Договорился с проводниками, что будет мыть за них туалет. На этих условиях они посадили Романа в поезд без билета. Деньги у Романа были. Но он решил, что они пригодятся ему в мирной жизни.
Семья проводников всю дорогу от Перми до Города Дворцов кормила и поила Романа, охая и ахая и приговаривая: «Ниче, живой ведь! руки-ноги целы? какие наши годы! до свадьбы заживет! были бы кости – мясо нарастет! родители-то живы! вот обрадуются!» Все первые фразы не вызывали у Романа сомнения своей безусловной правотой. Но последнее утверждение казалось сомнительным. У него было чувство, что от него отказались. Он уже не раз сталкивался с фактами, когда родители любыми путями стараются отделаться от детей. Потому что не знают, что с ними делать и на что они нужны, когда выросли. Таких детей он встречал повсюду. Их сразу было видно. По глазам и по делам. Это они, ненужные дети, охотно шли служить в армию. Это их не баловали посылками и не звали в отпуск. Их не навещали – некогда ведь занятым родителям навещать детей, помещенных в надежное хранение. Это они, нелюбимые дети, нанимались за медные гроши пахать на хозяина. Это на них, на ненужных детях, держалась вся эта страна, а быть может, и все другие страны. Все тяжелые и грязные дела делались руками ненужных детей, которых не было жалко. В последнее время в России пошла родительская мода – высуживать у государства или корпорации компенсацию за смерть ненужного сына или за преждевременно полученное этим сыном увечье. Родители, жены и мужья пострадавших судились с таким азартом, что у Романа мурашки бегали по коже от ужаса: разве деньги заменят тот целый мир, который был скрыт внутри каждого погибшего человека и погиб вместе с ним? Но, оказывается, заменяют.
Родители за Романа не хлопотали. Он сидел в тюрьме как сирота. Только одна продуктовая посылка от неизвестного доброжелателя. И это все.
Для Романа так и осталась неразрешимой загадка: почему его неожиданно выпустили из тюрьмы без суда? По всем признакам, его должны были судить, и пять– семь лет он бы огреб однозначно. Если выкупили китайцы, как сулили, тогда он им по гроб жизни, выходит, обязан. И должен отработать. И они явятся за должком. А если не китайцы, то кто?
При мысли, что следователь Полиграф «просто так» выпустил, для эксперимента, чтобы посмотреть, куда Роман двинет дальше по жизни, холодок пробегал по спине. Предположение про следователя казалось маловероятным, но по-настоящему пугало возможной неусыпной слежкой.
«Может, мне, дураку, просто свезло? – подумал Роман. – А следователям хватило одного Тихомирова в качестве обвиняемого? Это же удобно: один энтузиаст взорвал и рынок, и колдовской притон, потому что ни то ни другое не вписывалось в его представления о добре и зле. Да, – решил Роман, – я был просто лишней ветвью. И меня отсекли. Не хотят признавать, что мир меняется. Врать будут до последнего момента. Когда уже не скрыть, когда попрет верхом, как говно на дрожжах».

…Прибыв в Город Дворцов, Роман сошел с поезда, тепло попрощавшись с проводниками. Это были простые люди, которые нашли свою дорогу в жизни.
На мокрые мостовые падал первый снег и тут же таял. С Большой реки как всегда пронзительно несло запахом гниющей воды. Издалека доносился звук военного духового оркестра, одни только барабаны и литавры, так что мелодию было не разобрать. Роман с перрона вошел в здание вокзала, знакомое с детства. Вдохнул острый запах чужого пота, чесночной колбасы и пивной отрыжки. Оглянулся по сторонам: кругом лежало неоглядное поле народной битвы за выживание. На полу раскинулись цыгане, бегали чужие дети, играла гармошка. Мужской голос с надрывом пел: «Рос-ссия стрр-рана… Корабль-импер-ратор застыл как стрелла…» Роман пошел на голос. Что-то в этом голосе ему почудилось знакомое. И, подойдя поближе, он увидел крупного прапора в берете ВДВ, который, расположившись давно и надолго, собрал вокруг себя большую благодарную за концерт аудиторию.
В прапоре Роман без труда опознал Шамана.
– Здорово, братан, – сказал Роман прапору безо всякого дополнительного содержания. Просто «здорово», и все. Но Шаман напрягся. Прекратил петь и осмотрел Романа, чтобы убедиться в его реальном существовании.
На Романе была надета форма курсанта училища. А сверху – бомжеватый куртец с чужого плеча, какой ему спроворили добрые люди, когда он грузил вагоны в Восточной Сибири, под Бушулеем.
– Сбежал из тюряги, что ли? – спросил Шаман с недоверием.
– Выпустили.
– Непонятно. Присаживайся.
Роман сел, опасаясь признаться себе, что обрадовался Шаману как родному.
Город, в котором он начинал свою жизнь, похоже, не был ему рад, лишь вот эта рожа признала в нем своего. Сейчас Роману вся страна была роднее своего города.
– Ну, рассказывай, салага, как шел по жизни.
– Да никак. Сидел – молчал. «Не было, не проходили, не знаю». Помурыжили да и выпустили. А тебя, между прочим, ищут. Портреты твои рисуют. Хотят составить правильное представление о твоей внешности и роли в совершении преступления.
– Ищет-ищет не найдет, сама в петлю попадет, – сказал Шаман. – Тихомиров-то всех сдает?
– Не-е. Он все берет на себя. «Я взорвал». «Я сам научился делать взрывчатку». «Я готов сидеть в тюрьме всю жизнь». «Про меня сложат песни». «Я стану великим гуру».
– Чмо, – заключил Шаман. – Гордыня его распирает. Рано я вас выпустил на дело. Не научил отходу. Одноразовые вы засранцы. Непрофессионалы.
– Не надо строить из себя вождя, – осадил Роман. – Меня учили защищать родину и действовать по приказу старшего офицера. И в банду меня засватать трудно. А теперь вообще невозможно.
– Теперь кому ты нужен? Второй раз таких, как ты, умников, никто никогда в банду не позовет. Когда идут на дело, нет смысла называть рядовому конечный пункт. А ты его знаешь. Того гляди, потребуешь, чтоб с тобой делились знанием, добычей. А это не входит в правила. Пехота есть пехота…
Роман обозлился:
– А ты, значит, здесь сидишь и ловишь неопытные души?
– Угу. Попою немного, наловлю, и в путь. Страна большая. Делов куча.
Роман поднялся с лавки:
– Пойду, пожалуй. Родные заждались. Пирогов напекли. Тебе-то что – тебя никто нигде не ждет.
– Так лучше, – сказал Шаман. – Так вернее.
И на прощание протянул руку со словами:
– На меня зла не держишь? Я тебе бесценный опыт подарил. Ты теперь обстрелянный. Если не профессионал, то, во всяком случае, бывалый пацан. Ты уже побывал там, в настоящей жизни, где мужики трутся. Не то что студенты какие-то недоделки.

3. Генерал Шеф и все такое прочее

«В этой стране много мест, где можно пропасть. Почему же все думают, что пропадают только в Чечне?»

Вот и родительский дом. Обиды отступили. Он видел всю мизансцену сверху, отстраненно, будто уже мог отойти от дел мирских.
Вот и кнопка звонка. Одно нажатие пальцем…
– Ро-о-ома!!
Мать стоит на пороге и кричит в голос. Она рыдает и кидается ему на грудь.
– Рома, Рома, Рома! Как же так? Боже мой! Нам сказали, что ты в Чечне. Мы только вчера узнали, что ты, слава Богу, в тюрьме, и срочно выслали тебе тысячу долларов. У меня уже и билет на руках до Задурийска. Я должна была лететь…
– Мама… мама, мама!
Роман рыдал как ребенок. И прятал голову у матери на груди. А она его гладила и целовала непрестанно.
– Мальчик мой! Никуда больше не пущу. Твое письмо пришло только вчера. Бог весть, где оно шаталось. Страна слишком большая. Никакой связи.
Из комнаты раздался требовательный, и даже капризный, голос отца:
– Кто там пришел?
– Мама, он так и не встанет с дивана? Ведь когда я уходил в училище, он тоже не встал…
Мать отчаянно махнула рукой куда-то в сторону.
Из своей комнаты выползла сестра Аннушка и молча прижалась к Роминой ноге. Какая она стала маленькая! Жалость захлестнула Рому. Этот крохотный мир как был, так и остался островком, в котором ничего не меняется, и все стоит на своих местах. Может быть, это и хорошо, что есть такие острова в океане.
– Иди, иди к нему! – Мать подтолкнула Романа в сторону большой комнаты, которую иногда еще называли гостиной.
Роман вошел и остановился на пороге. Отец сидел на полосатом диване, как будто не прошло три года.
– Подойди! – сказал он. – Дай посмотрю на тебя. Почти не изменился. Только взгляд… стал правильным, – сказал отец, посмотрев в нарочито-пустые глаза сына. – Ну, докладывай обстановку.
Роман кратко, ничего не скрывая, доложил.
– И какой вывод? – спросил отец с насмешкой.
– Все говно, кроме мочи, – бодро ответил Рома.
– Вре-ешь, – сказал отец. – Ты так не считаешь.
На этот раз отец удостоил Романа беседой почти на равных.
– Китайцы, говоришь? И приказ «не взрывать», «не стрелять», «не мешать!». Так уже было в 65-м. На Даманском. Они полезли, вооруженные до зубов, а нашим не выдали патронов. Голыми руками защищали границу. Все полегли, вся застава. И вот опять. Просрали страну. Что ж, ты свой долг сдал. Ты себя предложил отечеству – они не взяли. Небось учиться пойдешь?
– Скажешь тоже, батя. Чему меня научат? Работать в найме? Нас и так наемывают. Батя, плюнем на это слюной. Давай-ка на рыбалку махнем к нам в Псковскую?
– Э, Рома, я давно там не был. Ноги все болят. Видишь, с дивана не схожу.
– А что с ногами-то?
– Они устали.

* * *

За неделю, прошедшую со дня возвращения, Роман успел немного. Встал на учет в военкомат. Позвонил кое-кому из ребят насчет работы. И сходил на парочку интервью тоже насчет работы.
Заскочив среди дня домой, Роман застал отца в большой задумчивости.
– За тобой уже приходили, – сказал отец. – Двое. Оставили телефон. Сказали, что насчет работы. Рома, найди другое место для ночлега. Эти не отстанут. За ними сюда придут менты. Ни к чему это.
…В тот вечер Роман собрал немного чистого белья и одежды. Аккуратно уложил все это в рюкзак и приготовился уйти из дома. Мать рыдала. Но оказалось, поздно: в дверь настойчиво позвонили. И Роман видел, как отец почему-то сжался.
Роман сам пошел открывать. В глазок он увидел: стоят двое. Молодец и старый. Оба не переминались за дверью, а стояли по-хозяйски, будто пришли с повесткой.
Роман распахнул дверь.
– Здорово, курсант, – сказал старший. – Есть разговор. Слышали, что ты работу ищешь. Есть хорошая высокооплачиваемая работа. В ЧТ. О такой работе многие мечтают.
Рома молчал.
– Выйдем поговорим.
На улице мужиков ждал джип. Сели и поехали. Ехали недолго.
Это был дом. С виду жилой. Поднялись на второй этаж. Оказался офис. Без таблички. Без излишеств. Только подробная карта ЧТ. С флажками на магнитах. За столом мужик. По всему видно – военный. Морда топором рубленная.
– Вот ты какой, – сказал мужик. – Красавец. Такие и нужны. Кстати, меня можешь звать Шеф. А вообще-то я генерал Петр Иваныч.
В жизни Романа уже был «маршал Шаман». Теперь появился «генерал Шеф». Одним больше – одним меньше. Рома смотрел перед собой тем же пустым взглядом, каким смотрит большинство молодых людей. За полгода скитаний и общения с различного рода людьми Роман постиг практику упрощения систем. Жизнь сложна, но не хаотична. Всегда отыщется гвоздь, на котором все держится. Если подняться выше суеты, в надсистему, суть становится видна. Он считал, что практически дошел до сути. Осталось еще немного, и суть откроется вся.
Но генерал Шеф, похоже, не был большим психологом, чтобы копаться в антисистемах. Он не обращал внимания на нарочито-пустые глаза Ромы. У него в голове сидела устарелая схема мирового устройства.
– Вот тебе, Киселев, телефон начальника службы безопасности ЧТ. Позвонишь, представишься, скажешь, «от Шефа». Пройдешь собеседование и устроишься на хорошую высокооплачиваемую работу. Все.
– Да я хотел программистом пойти, – дебильно сказал Роман. – Или открыть небольшой бизнес. Мне в охрану неохота.
Генерал Шеф воззрился на него во все глаза:
– Ты чего, мужик, счастья своего не понимаешь? Программистом может быть всякая тля. А настоящий мужик – этот тот, кто дает задание программистам. Настоящий мужик – это шеф. Ты будешь настоящим. Ты будешь у денег. У власти. Больше не надо слов – иди.
Те же два служивых посадили Рому обратно в джип и отвезли домой.
На следующий день Роман позвонил по телефону, который ему дали. Он решил, что сделает все, чтобы его не взяли на работу в ЧТ.

4. Про чужую игру

«Хотелось бы встретить человека, который играет свою игру. Но попадаются одни пешки».

Роман на прием к начальнику СБ ЧТ оделся как можно лоховатее. Он просто испытывал судьбу. «Ну не хочу я туда, не хочу я в охрану!» Ему было неприятно, что весь путь, когда-то начертанный ему отцом от недостатка воображения и избытка военной тупости, неумолимо воплощается.
Так и пришел Роман наниматься на работу в курсантской форме, в которой вернулся из странствий. Правда, мать почистила, погладила его одежду, и теперь Роман выглядел как дембель, собравшийся на заработки в столицу.
Пройдя специальную проходную «для иногородних», Роман впервые попал на территорию ЧТ.
О «проекте ЧТ» Роман услышал однажды от китайца в тюрьме. Подробностей проекта не знал и представлял ЧТ как завод – почтовый ящик. Но, попав на территорию, шестым чувством понял, что это не завод, а страна. Во-первых, на входе тщательно сканировали голову и руки. Во-вторых, узкоглазые, которые выходили из-за стены в Город Дворцов, прикладывали к сканеру ладонь, на которой была какая-то татуировка. В-третьих, узкоглазые, которые возвращались снова в ЧТ, опять прикладывались к сканеру татуировкой. Это уже был концентрационный лагерь.
Зона, в которую он попал, располагалась на высоте четвертого этажа. Из стеклянной башни, в которой сидел начальник СБ, была видна часть нижней территории, Черный город. Город был в прямом смысле наводнен черными и цветными. Это была не Россия. И если Задурийск был естественной географической дырой, через которую китайцы небольшими группами по пять миллионов человек проникали в Россию, то ЧТ был дырой искусственной, специальной. Наверное, в этом проекте были разные технические службы. Но первым делом Роман увидел адский вертеп.
Прямо перед глазами Романа за стеклом, на приличной высоте, располагался громадный билборд, на котором восседала в неприличной позе черная голая женщина-вамп. Роман не поверил своим глазам: на билборде светилась раскаленная надпись по-китайски: «Перед вами разденется несравненная Джулия Сливка! Настоящая пантера! Открыватель ваших грез». Роман так и застыл, читая эту рекламу еще и еще раз.
– Нравится? – спросил начальник СБ ЧТ.
– Нет, что вы! – ответил Роман. – Это не может нравиться. Это разврат.
Он прикрыл глаза и быстро произнес про себя четыре слова молитвы.
– Напрасно вы так резко отзываетесь. Замечательное шоу. У нас средний состав Черного города имеет право один раз в месяц посетить это шоу на шестом этаже. А руководящие работники ходят регулярно. Это расслабляет. Еще никто не отказывался.
– Я буду первым, – сказал Роман.
Начальник СБ ЧТ с интересом взглянул на этого странноватого парня, которого ему посоветовали взять с перспективой на повышение.
– Расскажите о себе, – попросил начальник. – Хвалите себя. Не стесняйтесь.
– Мне нечего рассказать о себе хорошего. Я – технарь. После девятого класса английской школы учился в автомеханическом техникуме, а после него – в Задурийском военном институте. Инженер танковых войск. А также специалист по взрывотехнике. Ну, знаете, мосты, переправы, взорвать, навести переправу для танков… Был под следствием, сидел в задурийском СИЗО. Неожиданно был освобожден, вернее даже изгнан из СИЗО без объяснения причин. Без денег и без посторонней помощи долго добирался домой, по дороге зарабатывая, чтобы не сдохнуть от голода и холода. Вот и вся моя биография. На ней – большое пятно. Я был под следствием. И я не получил диплома военного института. Меня просто оттуда отчислили, когда арестовали. А восстанавливаться я не стал.
– Нормальная биография, – пробормотал начальник СБ ЧТ. – А в чем вас подозревало следствие?
– В Задурийске состоялась серия терактов. Был взорван китайский рынок. И гадальный салон ведьмы. В терактах обвинили человека, с которым я был лично знаком. Очевидно, посчитали, что я ему помогал.
– А вы ему не помогали?
– Если бы помогал, меня бы из тюрьмы не выпустили.
– Какие языки вы знаете?
– Английский. Немного китайский.
– Неплохо, – похвалил начальник СБ. – Вот вам анкета. Заполните. И отдайте моему секретарю. Вам позвонят. Да, вот что… О задачах, которые перед нами поставлены. Задачи состоят в том, чтобы контингент ЧТ не расползался по нашему городу.
ЧТ – это банка с непроницаемыми стенками. Вы себе представляете, что случится, если весь этот контингент (и начальник СБ махнул рукой вниз, где копошилась цветная человеческая масса) хлынет в Город Дворцов? Беда будет. Мы их никогда не отловим. Поэтому задача сохранять контингент внутри – это главное. Но с некоторых пор у нас стали исчезать рабочие. При таком строгом учете рабочей силы, который мы ведем, это весьма странно и неприятно. На сегодняшний день мы недосчитались троих. Пропала служащая с шестого этажа, китаянка. И исчезли двое индусов с нижнего этажа. Сейчас в ЧТ проходит так называемый пересчет. Эта процедура осуществляется каждые полгода, когда мы освежаем кадры: отработавших отправляем на родину, принимаем новые кадры. И вдруг эта неприятная пропажа.
Задействовали в неофициальном порядке лучшие силы. И сами не спим. Тому, кто найдет беглецов, полагается большая денежная премия. Усиливаем меры безопасности. Вводим в ряды черных и цветных наших слухачей. Работы предстоит много. Я хочу вам сказать, как старший по званию и по опыту жизни, что самое главное – это воспринимать жизнь такой, какая она есть на самом деле. Большинство молодых людей почему-то уверены, что могут и должны переделывать жизнь под себя. Им кажется, что они могут устанавливать другие экономические законы и правила. Но если эти другие правила существуют, то почему мир живет все время по одним и тем же? Вам не приходил в голову ответ на этот вопрос?
– Я не Карл Маркс, – сказал Рома.
Начальник пропустил грубость, не отреагировав.
– Мы обеспечиваем безопасность только зоны производства. В нашем ведении экономика. В политику мы не лезем. Там наверху рулят другие люди. Но почему-то все претензии всегда к нам. Будто мы – сволочи какие-то, изверги. Мы не изверги, мы – патриоты. Есть ряд очень хороших работ разных исследователей, американских и китайских. В целом рост Китая базируется на дешевой эффективной рабочей силе в сочетании с грамотной экономической политикой КПК, которая постепенно перестраивает экономику в соответствии с новыми реалиями. Привлекая инвестиции и заимствуя опыт НИС, Китай создает у себя на восточном побережье процветающие зоны, где концентрируется основной капитал. И рост этот может продолжаться очень долго, так как тренд только-только пошел в гору. Американские, японские и тайваньские компании постепенно переводят все производство в Китай. Разве вам как гражданину России это не обидно? Они растут, а мы стагнируем. И структура китайского производства постепенно смещается в сторону более сложной наукоемкой продукции. Они, того гляди, нас перегонят.
Показатели экономического роста Китая никак не связаны с качеством жизни обычных людей. Девяносто процентов китайцев живут очень бедно, и качество их жизни низкое. Отношение к работающим – как к рабам. А мы? А мы вынуждены в России обеспечивать всем пенсии, зарплаты по европейскому уровню, медицину… А ведь все страны воздвигли себе благополучие только на рабском труде! Они миллионами завозили негров, латиносов, азиатов и сажали их в подвалы, использовали их вместо механизмов – это было дешевле.
– А потом вся эта сволочь захотела остаться в Европе и стать гражданами, – не выдержал Роман.
– Вот потому-то мы каждые полгода и вывозим из ЧТ пароходами этих людей. Чтобы они не вообразили себя нашими гражданами! Учтите, проект ЧТ – секретный. Степень секретности – нулевая. Самая высокая. Если о проекте пронюхает западная пресса… впрочем, без разницы, даже если пронюхает наша пресса, то будет большой скандал. Очень большой.
Роман представил скандал и невольно зажмурился.
– Когда прекратится или хотя бы замедлится экономический рост в Китае? Думаю, что подсчитать примерный срок в принципе возможно. Основной мотор экономического роста в Китае – дешевая рабочая сила, которая приезжает и приезжает из деревни. Но в принципе – восемьсот миллионов человек, живущих в деревне и кормящих Китай, очень много, но не бесконечно. Учитывая масштабы миграции в города и быстрое старение населения, гипотетически можно посчитать, когда именно отъезд каждого следующего китайца в город станет потерей… И пока китайцы не стали экономить свои людские ресурсы, мы решили у них подзанять рабсилы. Впрочем, вы увидите: мы занимаем не только у китайцев, но и у индусов, и африканцев…
– Они же заразные! – вырвалось у Романа.
– Ну, мы же не выпускаем их в Город Дворцов. Выпускаем только работников категории «С». У них на ладонях специальная татуировка. С ней они далеко не убегут. Кстати, пропавшая китаянка из этой категории. По нашим данным, она прячется в Городе Дворцов, недалеко от Императорского проспекта.
«Какая точность!» – подумал Роман.
– Мы берем на работу только совершенно трезвых и лояльных к действительности людей. Обычно мы подвергаем кандидатов на освободившиеся вакансии беспощадным тестам. Потому что нынче развелось очень много революционной заразы. И я уверен (тут начальник СБ сделал голосовую паузу) вы бы эти тесты… не прошли. Да-а.
«Так отстань от меня!» – мысленно взбрыкнул Рома.
– Поэтому я беру всю ответственность за вас – на себя, – совершенно нелогично сказал начальник СБ. – Я хочу вас предупредить, что вакансии освобождаются редко, это бывает, когда служащий умирает… Вы пришли по рекомендации такого человека, которому я отказать не могу. Вам очень повезло. У нас высокие зарплаты. Особенно в нашей СБ. Вы будете получать заплату выше, чем зарплата клерка шестого этажа.
– Откуда же такие деньги?
– Объедки с барского стола посыпались к нам. Золотой миллиард оказался не в состоянии переварить неимоверное количество прибавочного продукта, который начал образовываться от вхождения в сферу капиталистической эксплуатации многомиллионных масс китайского населения после инвестирования туда уворованного западом у России. Теперь, как ни странно, мировая экономика нуждается в России, как в потребителе. Проще говоря, нам позволили вскочить на подножку золотого миллиарда.
…Выйдя из ЧТ, Роман чертыхнулся вслух. По всему было видно, что начальник СБ ЧТ решил-таки взять его на работу без проволочек. Даже не дав подумать и посомневаться. Иначе он не стал бы рассказывать о беглецах и намекать на таящуюся в Романе нелояльность. Он как бы повязал Романа лишней информацией. «А ведь Шаман уверял, что меня будут обходить стороной все вербовщики».
Провожал в обратный путь его гигантский билборд «Перед вами разденется несравненная Джулия Сливка, настоящая пантера».
Превращение первой любви в элитную проститутку, прямо сказать, Романа оскорбило.

5. На верхних этажах ЧТ

«…волшебство. И еще раз волшебство».

Как только Роман устроился на работу в ЧТ и получил форму работника СБ, служебный автомобиль и рацию, он позвонил генералу Шефу.
– Внимательна-а! – отозвался Шеф вальяжным голосом.
– Это я, – сказал Роман, – я сделал все, как вы сказали.
– Вот так, сынок, первый этап операции мы завершили – ты внедрен в систему. Теперь предстоит подготовка ко второму этапу. Срочно приезжай!
Волчьим скоком Роман оказался на той же хате с картой объекта ЧТ.
– Самая главная проблема ЧТ состоит в том, что никто не может найти схему минирования этого объекта, – сказал Шеф.
– А разве ЧТ заминирован?
– А как же? У нас все заминировано. На всякий случай, чтобы не сдать врагу. Все объекты такого уровня заминированы с самого начала. На случай войны. И на случай непредвиденных обстоятельств. И предвиденных – тоже. Однако схема исчезла вместе с пультом. Никто не знает, где заложено. Что заложено. И сколько.
Дед сидел совершенно спокойный и говорил об этом как о деле обычном. Как о водопроводе.
– Кстати, о водопроводе… – неожиданно добавил он. – Есть схема и затопления ЧТ. Нижний город легко затопить. И его проблема решается именно так. Но поскольку в ЧТ много небоскребов, то от затопления, как решения экстренного вопроса, отказались. Перед нами стоит задача раскрыть именно схему минирования. В любом проекте есть логика. Надо догадаться, какая логика была у того человека с чемоданчиком, который делал проект минирования. Если бы мы знали, кто это был! В тот момент специальность по взрывотехнике не была рыночной. Это был государственный специалист. И, скорее всего, сделав дело, он не сохранился.
– То есть?
– Его больше нет.
– А пульт дистанционного управления у кого?
– Полагаю, что его увез с собой за границу эта сволочь бывший губернатор, в отместку за то, что у него отняли ЧТ и вообще выгнали.
– Да как же я постигну логику того государственного минера?
– Напрягись. Подумай, что сделал бы ты в первую очередь, если бы перед тобой стояла задача взорвать к чертовой матери этот адский вертеп!
«Ого, – подумал Рома, – так что же на самом деле задумали деды – спасти „замечательный проект“ или взорвать к чертовой матери „адский вертеп“?»
В какой-то степени Роме стало ясно, зачем его наняли на работу в ЧТ. Дедам трепанули, что Рома – классный подрывник, свежая голова, и его логика может пригодиться в разгадке этой нетривиальной задачи. «Дедушки сделали ставку на новое поколение, потому что сами уже не в состоянии правильно рассчитать, куда пойдет взрывная волна».
– Что ж, спасать человечество – это наша задача, – Рома изобразил улыбочку.
…И вот Роман, разложив на столе в своем кабинетике план ЧТ, стал изучать, где бьется сердце этого объекта.
В центре города находилась так называемая хрустальная башня. Это было здание, в котором, как Рома предполагал, обучались элитные китайские дети – «поколение маленьких императоров». Роман решил первым делом отправиться туда, на верхние этажи хрустальной башни.
И тут он встретил сопротивление начальника СБ.
– Ну, что там тебе делать? Там наверняка взрывчатки нет. И никому эти так называемые «маленькие императоры» не нужны. Про них вообще все забыли. Это было политическое прикрытие экономического проекта. Нельзя же было впрямую размещать рядом с колыбелью государства какой-то черный город, международную помойку. Вот и придумали: то да се, Оксфорд какой-то…
Роман упорствовал, потому что составил план и не хотел от него отступать.
– Не надо хаоса, – сказал он начальнику СБ. – Система – прежде всего. Я обшарю верхние этажи. И дальше можно будет не возвращаться к этому вопросу.
С неохотой начальник передал Роману пачку электронных ключей от каждого этажа.
…Появление человека в форме охраны вызвало на этаже «маленьких императоров» огромный фурор.
На Романа сбежались смотреть все подростки, которые не были на занятиях.
«Они людей годами не видят», – догадался Роман и, не обращая внимания на китайчат в синих костюмчиках, проследовал в служебные помещения, держа перед собой план здания.
Роман успел заметить, что среди китайцев попадались и русские лица. Но у всех на лацканах синих пиджаков сверкал, сделанный из маленьких алмазов, значок в виде иероглифа. Роман его узнал: это был главный иероглиф китайского языка – иероглиф богатства. По этим значкам высоколобые китайчата впоследствии, когда выйдут из этих коридоров, будут отличать друг друга.
Роман обшаривал туалеты, когда почувствовал, что за ним кто-то пристально наблюдает. Это оказался высокий аккуратный юноша с таким же, как у всех, значком.
– Ты чего, дух школы? – в шутку спросил Роман.
– Я староста. Я тут главный. Что ты здесь ищешь?
– Смотрю, не протекают ли водопроводные трубы.
– Но у тебя нет разводного ключа…
Смотри-ка какой он был умный, этот маленький китайчонок, в этой башне из бронированного стекла он даже видел настоящий разводной ключ.
– Расскажи мне, чему вас здесь учат?
– Главный секрет нашего воспитания заключается в том, чтобы не дать нам ознакомиться с печальным мировым опытом. Мы учимся управлять миром по новым технологиям. Нас учат музыке, философии и математике, политике как философии.
– Интересно… – сказал Роман. – Мне говорили, что главное в жизни – это вовремя получить негативный опыт. Потому что мировой порядок из века в век покоится именно на нем. А для вас главное – не опуститься на грешную землю.
– Ты правильно понял, охранник, главную идею. Для охранника важно получить негативный опыт. Потому что ты никогда не поднимешься наверх. Никогда не взглянешь на небо. А для гуру главное – получить опыт мистический. Для нас самое важное – это не повторить гадостный путь, который с обидной регулярностью проделывает вся остальная элита, как европейская, так и азиатская. Тогда человечество сделает шаг вперед.
– Человечество не сделает. У него на ногах – огромные гири. Шаг в пустоту сделаете вы, смешные маленькие императоры. Шагнете со своего сотого этажа – и… без парашюта будет больно.
Китайчонок не улыбнулся.
– Такая школа, где учат плохому, находится ниже на десять этажей. Там учатся русские. Им преподают кейсы…
– Кейсы?
– Да. Так называются типичные плохие обстоятельства, в которые попадает человек низового звена. Как ты. Который ходит по земле.
– И кто там обучается?
– Ваши. Дети губернаторов. Министров. Ваша элита.
– А ты?
– А мы не опускаемся на землю.
– Как вас отбирали сюда?
– Нас искали по всему Китаю. Собрали всех детей с особыми возможностями.
– В чем особость?
– Во всем.
– Чему вас уже научили? – спросил Роман.
– Волшебству, – просто сказал мальчик.
– Ну, например?
Мальчик вытянул вперед свой тонкий указательный палец, и вдруг этот палец затрепетал синими всполохами электрического разряда. Мальчик провел ногтем по металлической обшивке на двери, и Роман увидел, что металл оплавился.
Роман не готов был к такому повороту событий.
Он подождал новых фокусов. Но мальчик спрятал свой пальчик.
– А знаешь ли ты, волшебник, что весь этот город заминирован? – спросил Рома.
Мальчик удивился:
– Зачем?
– Это не обсуждается, – сказал Роман. – Есть реальность.
– Почему же честно не сказать, для чего они нас заминировали? Наверное, чтобы злодейски погубить нас, новое поколение? Чтобы мир никогда не шагнул вперед и не увидел прекрасное завтра? И если нас взорвут, то ведь нас не опознают в груде тел, и наш бесценный генетический материал потеряется…
– Вас опознают по вашим флэшкам, – мрачно пошутил Рома.
– Охранник, ты должен найти эту черную силу и обезвредить ее. Иначе человечество будет отброшено назад. Нас надо охранять. Мы бесценны.
«Во дает, – подумал Роман. – Мне бы такое самомнение лет пять назад… я бы точно попал в этот элитный питомник, а не в задурийскую тюрьму по папиной рекомендации».
– Ну, и как из вас будут выбирать главного императора всего мира?
– О! Существуют очень сложные тесты. Их разрабатывали веками китайские мудрецы. Например, у императора не было сына, и он должен был выбрать преемника среди родственников. Он раздал юношам семена цветов и сказал, что выберет императором того, кто вырастит самые лучшие, самые красивые цветы. И спустя два лунных месяца все юноши представили императору свои прекрасные цветы. Кроме одного: у него не взошло ни одно семя. Именно этого юношу император назначил своим преемником.
– Почему?
– Потому что семена цветов, которые император раздал юношам, были невсхожие. Это был экзамен не по агрономии. Это был тест на честность…
– У-у… как у вас все сложно. А скажи-ка мне, сколько вас здесь народу учится?
– Тысяча двести человек.
– Ого! – присвистнул Роман. – Это много.
– Мы занимаем четыре этажа, – гордо сказал мальчик.
– А если случится пожар, как вы будете отсюда выбираться? – Роман ожидал, что поставит мальчика в тупик. Но мальчик ответил без запинки:
– У нас на крыше стоит вертолет.
– На сколько человек?
– На двенадцать…
Возникла нехорошая пауза. Мальчик смотрел на Романа тревожно. Роман паузу тянул.
– Ты ответил мне на главный вопрос, маленький волшебник, теперь я знаю, что вас никто не собирается спасать в случае опасности. Я дам тебе хороший совет: будь ближе к земле, никогда не забирайся на сотый этаж. Может случиться, что тебе не хватит места в вертолете.
– А ты, охранник, скажи мне тоже… что это за черное облако за окнами, которое скрывает от нас солнце?
– Черное облако? Оно вовсе и не облако. Это черная подушка, которая накрывает ваш городок. Она называется смог. Смог, едкий черный дым, который идет снизу, из Черного города, к вам наверх. Внизу всегда располагается все самое главное, называется жизнь. Тебе обязательно надо побывать внизу. Не побывав внизу, ты не сможешь… впрочем, Бог тебя знает.
– Охранник, черное облако скрывает от нас солнце. А мы должны видеть его. Мы должны видеть солнце, чтобы убеждаться, что солнечные циклы, которые мы считаем, верны.
– Тут я не могу помочь тебе, маленький волшебник. Чтобы смог прекратился, нужно убрать Черный город. А этого никто не хочет. Знаешь, мой маленький друг… та страна, откуда ты родом, Китай, она вся такая, она порождает черный смог. Ваша страна с тех пор, как она производит дерьмо, которым вы торгуете, покрыла нашу планету смогом. А Китай производит дерьмо день и ночь, и это дерьмо – плохие вещи, никудышнее искусство – они потом выдаются за качественный товар. Ее, вашу страну, всю надо разрушить, понимаешь, мой маленький друг? Вы загнали весь мир в тупик.
Пока Роман издевался над мальчиком, тот делался бледным.
Наконец Роман решил, что слишком жесток с мальчиком. Ведь не он придумал выпускать дерьмо под мировыми брендами.
– Я знаю, знаю, – сказал мальчик. – Сегодняшний Китай должен погибнуть. Но это не случится раньше 2012 года. Тогда закончится старый солнечный цикл. Начнется Хаос. У нас циклы, по которым крутится история Китая вот уже пять тысяч лет: Хаос, Малое единение родов и племен вокруг престола императора и Великое процветание. Потом снова Хаос. Сейчас у нас процветание. Когда начнется Хаос, сила от Китая уйдет. Население Китая уменьшится на пятьсот миллионов… А раньше никто не сделает решительного шага.
– Вот как? Никто? То есть ты считаешь, что извне никакая сила не сможет приструнить твою сраную страну? Никто не способен объяснить миру, что ваше дерьмо, которое вы производите, никому не нужно? Вы просто переводите ресурсы. А мы-то на что, мой маленький друг?
– Нет, никто не сможет приструнить, – сказал мальчик, – нет такой силы. История развивается по циклам. Прежде чем на нее воздействовать, надо дождаться нужного цикла.
– Мы еще посмотрим. Ты все-таки напряги свое воображение и подскажи, что говорят звезды про взрывчатку.
Значок покачнулся у китайчонка на лацкане, сверкнув всеми гранями. Мальчик ткнул пальцем в значок и сказал: «Она вот тут!»
Затем китайчонок слегка наклонил голову и повернулся к Роману спиной. И, проскользнув в проем двери, исчез, оставив много вопросов.
«Ну, это все китайские фокусы», – решил Роман, расставшись с маленьким волшебником. От «детской башни», по мнению Романа, ничего не зависело. Иначе для необыкновенных детей предусмотрели бы средства эвакуации. Далее вокруг нее располагались офисы мировых корпораций и банков. Обычная картина. От них везде и всюду многое зависит, но кажется, что никакая корпорация не является ключевой в системе мирового финансового оборота. Жилые дома клерков мировых корпораций и китайчат, с бассейнами, садами счастья, качелями, теннисными кортами. Ну, какой в них смысл? Впрочем, в Москве взорвали жилые дома в Печатниках. И шум также был гигантский.
Теперь Роман уже понимал, что если все объекты заминированы, то, имея схему, можно взрывать то одно, то другое, придумывая разные объяснения и называя разных врагов, виновных в терактах. Внизу, как необходимая подставка под все самое высоколобое, был расположен черный город, с его подвалами, фабриками, производственными цехами. Над ним – полыхало рекламой огромное казино с черной пантерой на фронтоне. Взрывать черномазых и бордель? Какой в этом смысл? Никакого. Два важнейших объекта – оба порта и аэропорт. Вот это – серьезно. Весь смысл – в них. Скорее всего, заминированы именно они. Но где заложена та взрывчатка? Взять собак и обходить метр за метром территорию? Веселая работа! Впрочем, работа как работа. Не хуже другой. Вполне научная. Возможно, более научной работы Роман никогда и не получит.
Добросовестно обманывая себя, что крайне нужно «по службе» посетить стрип-клуб, в тот же вечер Роман, не снимая формы, пошел на представление в «Сяо Ляо».
Внутри клуб был отделан, как это обычно бывает в Китае, в красных тонах. Китайское лакированное красное дерево. Красный бархатный занавес. Красные ложи. Столы, накрытые красными скатертями. Исключение составляли зеленые игровые столы в казино под ослепительными лампами.
В зрительном зале со столиками Роман уселся в служебную ложу. Пить себе ничего не заказывал. Сидел в напряжении. Еще и потому, что при входе в стрип-клуб пришлось сдать табельное оружие. Его с гнилой улыбочкой положил в сейф китаец-охранник стрип-клуба.
Представление началось. Под бравурную музыку на сцену выехала боевая тройка. Это были три голых мужика, которые стояли на четвереньках на движущемся транспортере. Поверх одного из этих коней, среднего, восседала верхом женщина в черной полумаске и черном стрип-белье, то есть сверкающем корсете, из-под которого видны были длинные красные резинки, поддерживающие черные чулки.
Это и была «настоящая черная пантера». Роман крепко держался на стуле, чтобы не упасть. Но лицом излишне покраснел.
Пантера, пнув ногой в туфле на острой «шпильке» своего коня и очертив ногой полукруг, опустила ее на землю, развернула красный хлыст и стала без устали хлестать голые задницы мужиков, все еще стоящих на четвереньках. При этом она описывала то одной, то другой ногой круги вокруг их бритых голов. Роман отметил, что головы мужиков были раскрашены, как головки членов.
Вдоволь натешившись хлыстом, женщина-пантера подняла «коней» на дыбы и привязала каждого к заранее приготовленному позорному столбу. А сама встала у шеста и под музыку начала танцевать, обвиваясь вокруг него, постепенно снимая с себя одежду. Корсетов на ней оказалось два. Под черным был красный. Когда пантера обнажила грудь, сидящие в зале мужики начали кидать ей на сцену деньги, которые она собирала, поворачиваясь то задом, то голой грудью. У голых привязанных к столбам мужиков в это время встали члены. Пантера периодически подходила к ним танцуя и поливала их мужские достоинства холодной водой из кувшина, который ей подавал китайский карлик.
Роман был впервые в стрип-клубе и оказался явно неподготовленным к этому действу. В середине спектакля он вскочил и убежал в туалет, где зверски измучил свой член над унитазом. При этом он шептал: «Жжуткая с-с-сука, рредкая с-с-сука».
Сознание того, что эта девушка – его одноклассница, которую он когда-то лишил невинности (впрочем, кто кого лишил – неясно), открыло новую страницу в его стремительно пополняющемся опыте.
Вернулся Роман в зал, когда весь зал дрочил, не вставая с мест. Выкрикивали разные скабрезности.
Оргия только начиналась. На сцене появился пикет из службы безопасности стрип-клуба. Крепкие парни в блестящих скользких костюмах, как космонавты в американских мульфильмах, стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Пантера уже сбросила с себя все, кроме черной маски с лица. Она извивалась, нагибалась и раздвигала ноги, как тайская танцовщица в притоне. Заключительный аккорд спектакля: аукцион. Пантера выбирает из зала любого понравившегося ей мужика, который платит наличными наиболее крупную сумму и совершает с ним на сцене половой акт. На этот раз пантера выбрала себе крепкого китаезу среднего роста. Он швырнул ей на сцену запечатанную банковскую пачку в десять тысяч долларов.
Когда все закончилось, Роман посидел минуту в служебной ложе, не слыша, как зал кричал, орал, как стаскивали с себя брюки гости и носились по столам и стульям голыми… повсюду валялась одежда. В дверях встали молодцы из службы безопасности с дубинками и электрошокерами.
Потом Рома тихо выскользнул из ложи и пошел в сторону кулис.
– Куда? – остановил его на подступах к гримерным артистов корпулентный представитель секьюрити клуба.
– Мне надо увидеть госпожу… – жалко забормотал Роман.
– Сегодняшний вечер у нее уже забронирован, – сказал секьюрити. – Попробуйте в следующем месяце.
Роман отполз в тень. Затем пошел к выходу. Получил у китайца назад свой табельный пистолет, широко улыбнулся всем и заскочил в туалет. В туалете он заперся в кабинке, разложил на крышке унитаза план ЧТ и включил фонарик. Вынув из кармана лупу, Роман изучил здание клуба «Сяо Ляо». Как он и предполагал, здание имело еще один вход – прямо с улицы, в служебные помещения. Роман перебрал всю пачку электронных ключей, которые у него были с собой. Затем он спустил воду, потоптал ногами, будто застегивал штаны, и вышел вон.
На улице шел мелкий нудный дождь. Рома дважды обошел полукруглое здание клуба. Охрана также делала обход здания неспешными шагами. Навстречу друг другу здание обходили два работники здешней охраны с рациями. Они ходили с одинаковой скоростью, и их встреча происходила как раз рядом с запасной дверью. Тут они обычно останавливались и обменивались парой реплик. Роман разобрал, как один говорил другому:
– Как ты думаешь, она взаправду дает на сцене или использует имитатор?
– За десять штук? Конечно, дает.
– Так эти деньги у нее забирает хозяин.
– Не думаю, что она такая дура, чтобы их отдать.
И оба охранника засмеялись.
Роман дождался, когда они разошлись в разные стороны, и методом научного тыканья стал определять нужный ключ. Наконец, уже теряя терпение, Роман приложил последний магнитный ключ к пластине на двери. Огонек мигнул, и Роман отворил дверь.
Войдя в тускло освещенный коридор, он пошел наугад, надеясь разыскать гримерную «черной пантеры». Все было пусто. Вдруг навстречу ему попались трое голых мужиков, которые только что на сцене изображали «коней». От них за версту несло конским потом. Один сказал двум другим:
– Скоро импотентом стану. Все труднее ставить член в третьей части представления.
– А ты не глотаешь таблетку?
– Нет. А ты глотаешь?
– Конечно, – сказал второй, – я без таблетки уже давно ничего не могу.
А третий хмыкнул:
– А я и с таблеткой не могу. Я ввел в член силикон, и теперь, когда мне нужно, я дергаю за веревочку.
Увидев Романа, тройка шарахнулась в сторону. Роман оглянулся и проследил, куда направились артисты. Почему-то он решил, что гримерка «пантеры» окажется в стороне от мужиков. Вот наконец он дошел до двери, на которой был приклеен уменьшенный плакат, которым клуб привлекал все население ЧТ, на нем была изображена черная пантера на корточках. Роман резко открыл дверь.
Посередине комнаты у зеркала сидела «черная пантера» в пеньюаре. На потном лице ее отчетливо отпечаталась маска, которую она недавно сняла.
Но это была не Юлия!
Увидев чужого охранника, стриптизерша испугалась и потянулась к тревожной кнопке. Рома подскочил и стукнул ее по руке.
– Немедленно отставить!
Пантера распахнула пеньюар и спросила с неожиданным южным акцентом:
– Ты хто будешь, пацанчик?
Говор у нее оказался мягкий, хохляцкий.
– Ты меня хочешь? Только без насилия!
– Тьфу, – сказал Рома. – Спрячь рабочий орган! И покажи паспорт.
– Па-аспорт? Так тебе не письку показать, а прописку?
– Именно.
Пантера усмехнулась:
– Вот, дожила на старости лет.
Запахнув халат, девица стала шарить по столам, видимо, ища сумочку. Руки у нее тряслись. Нашла. Долго ковырялась в сумочке, покрытой пупырышками стекляшек, наконец нашла паспорт.
– Вот.
И она вынула из сумочки новенький поддельный паспорт китайского производства на имя Юлии Сливки.
– Почему ты называешь себя чужим именем?
– Юлия Сливка – это сценический псевдоним. Охранник, предупреждаю тебя: не бери на себя слишком много.
Он и не брал. Он уже повернулся к ней спиной.
И пантера крикнула в спину уже уходящему Роману:
– Не путайте искусство и жизнь!
– Ах, у вас искусство? – обернулся Рома. – Я и не подумал. Извините. Я решил, что вы – проститутка, которая публично оскорбляет нравственность.
– Слушай, ты с какой деревни приехал?
– Я тутошний, – ответил Роман.

6. Путь славы

«…слава не бывает дурная. Слава – она и есть слава».

По утрам в моей квартире было несколько суетно, как в доме помещицы, у которой слишком много челяди. Сквозь сон я слышала, как Ли испуганно спрашивала индианку Сативати:
– Did she wake up?
– Not yet! That's good because I have not made the breakfast so far.
– Перестаньте спикать! – орал Федя. – Дайте мне чего-нибудь перекусить, потому что мне пора бежать на телевидение!
– Тише, ты разбудишь хозяйку! – складывала ручки домиком Ли.
– Ей вставать пора, – бурчал Федя. – Она уже третий день прогуливает университет.
– Хозяйке лучше знать, куда ей ходить, – отвечала Ли.
Откровенно говоря, мне нравилось, что после стольких лет одиночества я стала центром вселенной. А Феде не нравилась «эпоха рабовладения». Он чувствовал себя тут последним человеком. Все крутилось вокруг меня и моих настроений. Когда я пробуждалась, то пожарной сиреной по квартире проносился мой рык: «Ли-и-ииии!!» Я что есть мочи звонила в звонок, который находила в изголовье кровати.
Ли первой подходила к моей постели со всеми нужными для массажа причиндалами: ароматическими маслами, деревянными палочками, щеточками, специальными шершавыми перчаточками и пачкой горячих простыней, в которые она укутывала меня, чтобы делать китайский массаж.
Процедуры занимали не менее двух часов.
В это время на кухне возилась чета индусов. Они пекли какие-то вонючие пирожки, готовили рис и жгли палочки, «чтобы пахло, как в Раю».
Федя обычно, если с утра не бежал на телевидение, пылесосил квартиру и мыл ванную и туалет.
Я следила, чтобы все были при деле.
Через пару дней я начала ценить колониализм и тот образ жизни, который изобрели англичане. А еще через два дня поняла, что в рабстве таится весь смысл мирового прогресса. На нем, на рабстве, все и держится. Жизнь моя была полна, и я не была настроена принимать в нее новых игроков. Поэтому, когда неожиданно раздался звонок в дверь и меня разбудил, я выказала недовольство:
– Кого-то черт несет!
Я не любила неожиданные визиты. Тем более квартира была нашпигована криминальными субъектами, как лагерь беженцев. Субъекты спали кто на полу, кто на стульях. Я переступала через них, когда шла в туалет или в ванную. Хорошо, что ванных комнат в квартире было две: одной я запретила пользоваться посторонним. Вторую, скрепя сердце, отдала на поругание. В раковине гостевой ванной можно было найти черный волос Сативати. Или гребенку Ли. С этим невозможно было бороться. Обе твари были грязнухи. И я их за эту поросятину лупила китайским веером.
Но к входной двери подходить я им не разрешала. Мало ли кто придет. Может быть, участковый. Или консьержка. Впрочем, старой ведьме я подарила коробку шоколадных конфет в полтора килограмма весом, чтобы у нее развился диабет, и она стала со мной приветлива. Хотя, по правде сказать, зловонные запахи индийской кухни разносились по подъезду со страшной силой. В доме была слабая вытяжная вентиляция.
Подойдя к входной двери, я в глазок разглядела Илону. Та стояла на лестничной клетке, кого-то загораживая собой.
С Илоной я не виделась уже больше недели. Не понимаю, что заставило ее примчаться ни свет ни заря ко мне домой. Обычно она еще спит в эти часы.
Я открыла дверь. И поразилась: Илона ввезла в квартиру инвалидную коляску, в которой сидел Славик Ливеншталь.
Насладившись немой сценой, Илона сказала:
– Славик у нас неудачно прыгнул с парашютом. Парашют не раскрылся, и наш мальчик уронился на жесткую землю. Повредился в спине.
Славик улыбнулся и сказал:
– Зато теперь у меня появилась несомненная цель в жизни: самостоятельно сходить в туалет. Ты даже не представляешь, Джулия, какой подъем сил я чувствую, когда у меня это получается.
– Джулия, дорогая, побудь с ним часок-другой, пока я побегаю по магазинам. А то он скучает один. Потом я заеду за ним, и мы куда-нибудь вместе съездим пообедать. Славик купил мне специальный трейлер, с платформочкой, которая поднимает коляску на борт. Представляешь?
Я не могла вымолвить ни слова. Славик не может ходить и писает в подгузники! Чего только жизнь не приготовит!
– О, Боже! – сказала я.
Оставив Ливеншталя в прихожей, Илона мило улыбнулась и вошла в лифт, который так и стоял с раскрытой дверью.
Подумав, куда вкатить коляску с Ливеншталем, чтобы он ничего не обрушил вокруг в этой тесноте и сразу не сошел бы с ума от количества беглых рабов, которых я пригрела на своей груди, с огромными предосторожностями я вкатила инвалидную коляску в гостиную с китайскими вазами династии Мин.
Ливеншталь оживился, увидев нашу китайскую тематику. Зачем-то схватился за вазу и стал ее рассматривать.
Я ему сказала:
– Ты поосторожнее с нею – она бесценна.
Ливеншталь понимающе кивнул.
Заговорил он со мной о том, как мне нравится учеба в университете на китайском факультете.
– По правде сказать, мне все это уже неинтересно, – ответила я. – У меня появились другие перспективы, и эта учеба, особенно нудный китайский язык и китайская история, мне кажутся такими анахронизмами! Я совершенно утратила интерес к карьере, связанной с Китаем, с дурацким Чайна-тауном, – все же он искусственное образование, большая опухоль. Согласись, что там – тюрьма. Сидеть в вонючем китайском офисе и грызть авторучку – это не для меня. Я хочу делать бизнес на телевидении. Там значительно больше возможностей. Я хочу завоевать мировую известность. Хочу учить людей. Мне так и хочется взгромоздиться на бочку и вещать, чтобы меня слушала вся Императорская площадь. Известность – это капитал, который впоследствии можно инвестировать куда угодно.
– Резонно, – заметил Ливеншталь. – И что ты предпринимаешь для этого?
– Снимаюсь в проекте, который вскоре выйдет на экран. Меня пригласили вести передачу. Я так счастлива! Но прежде всего, хочу рассказать тебе об участниках нашего шоу. Понятно, что это кадры из глухой провинции, которые стремятся попасть в столицы, чтобы раскрутиться. Это молодые люди, которые хотят стать музыкантами, певцами, моделями. Хотят, но никогда не станут. Надо отметить, что среди них попадаются уморительные. Особенно девки. Они себя считают красавицами и о своей красоте говорят так трепетно, что хочется пеше и конно ржать в голос. А когда им установили посередине сцены шест, как в нормальном стрип-клубе, они стали выделывать такое, что за сценой со своих фонарей попадали все осветители. Ну, не важно! Мы уже записали несколько передач и готовимся стартовать с проектом.
– Я тебя поздравляю, – сказал Ливеншталь. Но улыбка его была вымученная. – Юлия, – сказал он, – ты не обращай на меня внимания, дай мне только телефон, я должен сделать несколько небольших городских звонков. Вообще, можешь про меня забыть. Скоро вернется Илона и меня заберет. Или мы куда-нибудь поедем вместе.
– Да, подожди! Славик! Даже обидно, какой ты стал деловой. Мы так давно не виделись с тобой. Давай обсудим ситуацию. Я впервые в жизни так счастлива, что нашла себя! Откровенно говоря, в моей жизни нет места даже для любви. Душа моя так заполнена, что мне, кажется, уже никто не нужен больше.
– Как? А мы с Илоной? Ты больше не подаришь нам ни одной прекрасной ночи?
Я смутилась. Ливеншталь на инвалидной коляске мечтает о ночных оргиях.
– Ну, Славик, ты выздоравливай, а уж мы позаботимся, чтобы тебе было хорошо. Кстати, ты случайно не знаешь, что там в стрип-клубе делает Илона? Она не слишком шалит?
Ливеншталь улыбнулся:
– Дурной славы не бывает. Слава – она и есть слава. Осуждают славу только завистники. Один мой приятель как-то сказал, что если бы самый известный маньяк Чикатило задумал избраться президентом, за него проголосовали бы все бабушки в деревнях. Потому что у него – слава. Бабушки ничего про него не знают, но имя слышали.
– Хорошенькое сравнение!
Ливеншталь рассеянно слушал мою дальнейшую болтовню, глубоко погруженный в свои мысли. У меня было чувство, что он пропускает мимо ушей мои девичьи откровения. Позвонили в дверь.
– Это Илона. Открой, – сказал Ливеншталь.
Я пошла и, ничего не предчувствуя, резко распахнула дверь.
На пороге стоял молодой парень в черной форме какого-то охранного агентства. Сердце в испуге екнуло. Не люблю людей в форме. Я спросила его:
– Вы к кому?
– Здесь живет Юлия?
– Это я.
Он сказал:
– А это – я.

7. Про любовь

«Прекрасным атомным облаком вас окутает любовь. Не предъявляйте ей большие претензии. Ведь это всего лишь облако».

По моему телу пробежала судорога узнавания. Я застыла в халате и тапочках соляным столбом. Боже, это был Рома! Это был Рома. В форме охранника. С проблесками седины.
В прихожую на инвалидной коляске выехал Ливеншталь точь-в-точь как президент Рузвельт и замер, глядя на Рому.
– Юля, ты мне не рада? Я некстати? Это твой отец? – Роман подбородком указал на Ливеншталя.
– Не думал, что я так скверно выгляжу, – сказал Ливеншталь.
Откуда-то из глубины квартиры присеменила на своих тоненьких ножках Ли, держа в руках белые махровые тапочки с логотипом отеля Le Bristol.
– Что тебе, Ли?
Она потупила взор своих непроницаемых в этот момент глаз:
– Тапочки для господина…
Увидев, что Ли осмелилась выйти в прихожую, из своего кухонного царства на свет потянулись индусы.
Тотчас вылетел и любопытный, как свинья, Федя.
– Приход колдуна на деревенскую свадьбу, – пробормотал Рома, наступая ногами на белые тапочки. – Экое у тебя многолюдье. Может, выйдем прогуляемся на свежий воздух?
Я сказала: «Сейчас. Подожди!» – и побежала в спальню. Там я вынула из шкафа все свои шмотки и быстро их перетряхнула. Я выбрала полупрозрачное платье. Надела под него черное белье и впервые за долгое время накрасила физиономию по всем правилам боевой раскраски. Это значит, что я нанесла на лицо тон, нарисовала глаза, светлой помадой тронула губы и создала на лице полное впечатление, что оно не накрашено вообще. Волосы я слегка обработала горячими щипцами, а потом растрепала. И надев на светлые колготки туфли на высоком каблуке, вышла в коридор. Рома присел на пуфик и спокойно разглядывал Ливеншталя, который тоже сидел в коридоре. Они были похожи на двух взъерепененных котов.
– Ну, я пошла, – сказала я своему народу. – Прогуляюсь со своим школьным товарищем. Мы давно не виделись.
Краем глаза я уловила, что изменения в моем внешнем облике произвели на публику сильное впечатление.
– Ливеншталь, если мы с тобой сегодня не увидимся, то созвонимся, ладно? Извини меня. За тобой, наверное, скоро заедет Илона. Так что прощай!
Мы вышли с Ромой на улицу. Там стояла его машина. Простая практичная иномарка «Субару». Мы сели в нее и поехали в итальянский дансинг. Там мы ужинали и танцевали всю ночь. Целовались. И я была счастлива. Господи, как я была счастлива! Господи! Как я была…
Обратно мы приехали под утро. Прошли на цыпочках мимо спящей консьержки. Пешком взлетели на мой этаж, и я открыла дверь квартиры своим ключом.
Проходя в спальню мимо гостиной, я с великим удивлением обнаружила, что в ней на диване спит Ливеншталь. Илона почему-то его не забрала…
Мы легли с Ромой в постель и всю ночь занимались любовью. Я вдыхала запах его тела. Гладя меня по голове, он нащупал шрам и спросил: «Что это?» – «Это шрам, который мне напоминает, что люди смертны…» – «А у меня вот что…» – Рома взял мою руку и заставил провести по своему запястью: у него тоже был шрам. «А у тебя что?» – «Это я на стамеску напоролся…»
Потом мы заснули. И я как раз поместилась у него под мышкой. Господи, как я была счастлива! Как мне было хорошо и спокойно! На свете есть Бог! И этот Бог – любовь.
Проснувшись утром рядом с Ромой, я вдруг поняла, что хочу, чтобы из моей квартиры все, кроме Ромы, исчезли. Пока Ромы не было, вся эта камарилья исполняла роль моей семьи. А я была ее главой. Появление Ромы меняло ситуацию в корне. Мне столько надо было ему рассказать. И зачем мне чье-то присутствие? Оставить придется только Ли. У меня не было сил расстаться с китаянкой, ее массажи стали частью моей ауры.
Рома еще спал. Я не стала орать на всю квартиру и звонить в колокольчик. Я тихо нащупала тапочки и пошла искать Ли. По дороге я опять увидела спящего Ливеншталя и решила, что немного погодя я позвоню Илоне и спрошу, почему она не забрала Славика. Я погрузилась в ванную и приказала Ли сделать мне массаж в воде. Пока Ли колдовала над моей головой, шеей и руками, я пришла к неожиданному выводу: моя жизнь круто изменилась. Я вспомнила о родителях и решила, что меньше всего я хотела бы их возвращения из Парижа. Если это случится, я тотчас уйду из дома.
Когда проснулся Рома, я уже приготовила на кухне фондю и пожарила тосты, отогнав от плиты Сативати. Я слышала, как Сативати прошептала Ли:
– Madam wants to cook herself. She will fire us soon, I guess…
Надо было действительно куда-нибудь пристроить индусов. Полагаю, что богатый Ливеншталь мог бы взять их в услужение на свою виллу. Во времена Грибоедова это было модно, завести, например, «арапку-девку». Сативати могла бы ходить в национальных одеждах… подавать чай, курить благовония. Велусами мог бы стать садовником. Надо их пристроить.
Зашла в спальню к Роме. Свежа и хороша собой. Это было первое утро за долгое время, когда я себя чувствовала человеком и женщиной. Я даже захотела замуж. Женщины выходят замуж, чтобы командовать мужем и детьми, давать распоряжения горничным, сторожам и другой прислуге. Столько лет у меня за спиной сипел холодный ветер одиночества, а сейчас мне было хорошо.
Проснулся Рома и сказал, что ему нужно срочно бежать на работу. Я спросила его, где он работает и что за черная форма, в которой он пришел. Он сказал, что работает в Чайна-тауне! Он так аккуратненько это сказал, при этом глаза его стали непроницаемыми.
Нет, вы подумайте: мне морочили голову, как трудно попасть за стенку, а безо всяких усилий два близких мне человека устраиваются туда на работу, и только я ни разу не была за стенкой.
– Я хочу туда попасть, – сказала я Роме.
– Да я как раз хотел тебя пригласить сегодня вечером на одно шоу.
– Какое шоу? – спросила я фальшивым голосом.
– На стриптиз. Ты как… не брезгуешь такого рода развлечениями? А то с непривычки бывает тяжело, можно даже заболеть.
– Ромочка, – сказала я притворно-равнодушным тоном, – я буду ждать, когда ты выйдешь на улицу с пропуском для меня на главной проходной.
– Отлично, – сказал Рома. Он бодренько вскочил с кровати. Впрыгнул в брюки. И через секунду уже был готов к отходу.
– А завтрак? Я же приготовила завтрак!
Рома удивился:
– Завтрак? Ты умеешь готовить завтрак? Я думал, что только мамы и бабушки умеют готовить. Ну, если ты совершила такое серьезное дело, придется позавтракать.
Когда я вышла из спальни вместе с Ромой, челядь распласталась по стенам коридора. Черт знает что! Но мне понравилось.
Роман с удивлением слопал фондю. Но сообщил мне, что фондю ему показался слишком тяжелой пищей, в то время как китайская еда легка и духоподъемна. «Это ничего, что они путают курицу и рыб у, муху и котлету».
Надевая в прихожей ботинки, он между делом спросил меня:
– А дедушко останется жить с нами навсегда?
– Ты про Ливеншталя? Ну что ты! У него есть, где жить. Это один из богатейших людей нашего города.
И Рома ушел. Чертовски скомканно все получилось. Мы с Романом очень мало говорили вчера. Сначала мы ощупывали друг друга. Потом начали безумно веселиться и танцевать. Я пила вино. И опьянела. Обычно ведь я не пью. Рома на меня смотрел. На меня, как правило, не смотрят. Чтобы привлечь мужское внимание, я должна совершать что-то экстраординарное.
В ресторане было шумно, и мы не говорили. Потом мы поехали ко мне и всю ночь занимались любовью и совершенно не поговорили о самом главном. О том, как мы прожили эти годы.
Ну, вот, Ливеншталь проснулся. Он чертовски плохо выглядел.
– Славик! – сказала я, влетая в гостиную, легко, будто стрекоза. – Ты почему оказался в таких некомфортных условиях? Разве в твоем положении можно спать на диване? Спина как?
Ливеншталь сказал:
– Болит адски.
– Может быть, вызвать тебе «скорую»?
– Вызови мне «медленную», – пошутил Ливеншталь. – Юля, не беспокойся, я сейчас позвоню своему шоферу, он за мной приедет… скажи, тебе не звонила Илона?
– Она мне не звонила. И мало того, ее телефон отключен.
Я внимательно следила за выражением лица Ливеншталя. Мне показалось, что на его глаза навернулись слезы. Он отвернулся к окну.
– Что ты, Ливеншталь?
– Да, – сказал он глухим голосом, – человек, какое бы животное он ни был, обижается, когда ему наступают на рога.
– Ты о чем, Славик?
– Какой я тебе «Славик»! – разозлился Ливеншталь. – Мне сорок пять лет, я вдвое старше тебя, а вы тут мне крутите яйца, как мальчишке!
– Я тебе яйца не кручу, – отказалась я от такой чести. – А Илону ты выбрал сам. При всем многообразии выбора альтернативы нет. Ведь так?
– Ты тоже хороша! Притащила этого охранника из Чайна-тауна. Залегла с ним в койку. Я не представлял, что у тебя такой низкий уровень притязаний. Где ты его откопала?
– Это не твое дело! Убирайся!
– Ладно, – смягчился Ливеншталь. – Прости меня. Но все же: где ты могла подцепить охранника? Ты ведь не ходишь по улицам.
– Я с ним училась в одном классе. Это моя первая любовь.
– Прости, Джулия, я не знал… И какие у вас планы?
– Не твое дело.
– Четко отвечаешь, по-боевому.
– Извини, мне надо бежать по делам. Поэтому я с тобой прощаюсь. Желаю, чтобы у тебя все утряслось.
…Едва выйдя на улицу, я набрала номер мобильного телефона Илоны. Как я и ожидала, телефон не отвечал. Я поняла, что за моей спиной, как всегда, происходит что-то самое интересное. А меня, как обычно, проинформируют в последнюю очередь.
Я действительно уже третий день прогуливала занятия в университете. Но после того как декана Випова напужали «красной кнопкой», я поняла, что могу делать все что захочу – диплом я и так получу. За общие заслуги перед отечеством. Поэтому я сразу поехала к своим уродам на передачу. Нам предстояло поставить трагедию Шекспира «Ромео и Джульетта» в реальном времени, в прямом эфире. Я – как бы режиссер. Мне дали возможность самой набрать группу участников. Психолог Света только смотрела, чтобы не затесались какие-нибудь слишком агрессивные люди. А то вынут кынжал во время игры и зарежут меня. Девицы и парни, которых отсеяли, регулярно лупят за кулисами тех, кого отобрали на роли.

8. Вот это была Джульетта

«Искусству противопоказано становиться слишком похожим на жизнь, оно делается отвратительным, как запах коммунальной кухни».

В назначенный час я ждала Рому около проходной. Он вышел и протянул мне руку, в руке был магнитный пропуск. На входе меня просканировали. Я спросила, не вредно ли это. Охранник не знал и пожал плечами.
Войдя на территорию, я поразилась: был вечер, но улицы были пустынны. Только полицейские автомобили медленно патрулировали пространство, направляя прожектора на первые этажи и подвалы домов. Народ клубился около стрип-клуба «Сяо Ляо». Глядя на толпу, я с первого раза могла убедиться, что в ней преобладают те самые «уважаемые люди», о которых мне рассказывал Дун. Они прибывали сюда на дорогих автомашинах с личными водителями. Перед ними распахивали двери. Они оживленно общались между собой. Наверное, это были короли финансового мира.
– В ЧТ всего одно заведение культуры – этот клуб? – спросила я Рому.
– Есть еще китайский цирк. И балетное шоу шаулиньских монахов.
– А современный театр? Драма? Опера…
Рома посмотрел на меня с любопытством:
– Какая драма, Юлия? У них только трагедия. Когда им нужно что-то сказать языком театра, они поют или размахивают мечами.
Мы вошли в зал и заняли места в служебной ложе.
…Под бравурную музыку на сцену выехала тройка голых мужиков. Верхом на одном из них сидела Илона, то и дело хлестая своих лошадей красной плеткой. Она была изумительна. Я сразу подумала, что лучшей Джульетты быть не может. Что делалось с залом! Уважаемые люди, которые час назад перед входом в клуб расшаркивались друг перед другом, мгновенно рассупонили галстуки, скинули пиджаки, напились, как свиньи и, раздевшись до нижнего белья, бегали по столам, валялись на полу, размахивали снятыми рубашками.
На мой взгляд, Илона была идеальная современная Джульетта. Если бы я ее выпустила на передачу в этой роли, она принесла бы моей передаче высокий рейтинг. А мне – деньги. Но, как говорится, «ваш компьютер уже используется другим пользователем». Илона под моим именем показывает стриптиз, а я, воспользовавшись ее успехом в стрип-клубе, изображаю на ТВ опытную шоувуменшу. Мы хорошо работаем в тандеме. Она мое подсознание. Роме это подсознание претит. Я физически чувствую, как он от меня отдаляется. Ему нужна «девушка Прасковья из Подмосковья».
А вот и заключительная часть представления: аукцион. Моя будущая «джулька» выбирает себе мужика, которому отдастся на глазах у изумленной публики. Бурный ажиотаж в зале. Аукционист стучит молотком, останавливаясь на цифре «9».
– Вчера было «10», – сказал Рома. – Приелась мамзель.
Проклятие, все приедается.
Илона со свойственной ей пластичностью принялась отдаваться китаезине под бурные крики зрителей, которые действенно сопереживали. Ее обладатель был плотненький мужчина. Под одобрение зала он прыгал на Илоне, как швейная машинка.
Рома спросил:
– Тебя не тошнит?
– Нет, ничего, – ответила я и спохватилась: следовало сказать, что, конечно, мне очень противно. И, опустив голову, начать уходить.
Когда шоу закончилось, Рома схватил меня за руку:
– Пойдем к ней! Ты должна ей сказать!
– Да-да, пойдем.
Рома буквально вытащил меня на улицу сквозь бушующую толпу.
На улице мы обогнули в темноте здание клуба «Сяо Ляо» и подошли к какой-то двери с тыльной стороны. Роман поставил меня на шухере и приказал смотреть в оба:
– Если появятся охранники, сразу будем с тобой целоваться. Обычный революционный способ.
Пока я добросовестно таращилась в темноту, Рома быстро открыл дверь, приложив к плате электронный ключ. Он втолкнул меня в темный коридор и уверенно пошел в нужном направлении.
– Вот сюда, – сказал он.
Мы вошли в хорошо освещенную артистическую уборную. Тотчас из-за китайской ширмы с драконами вышла Илона и сказала:
– Ах! Кто это? Как неожиданно! Джулия? Как ты сюда попала?
– Познакомься: это Рома, – представила я.
– Мы уже познакомились, и это было не совсем приятно.
– Да бросьте вы, мы все свои, – сказала я.
В этот момент я поймала в зеркале выражение лица Романа. Это было выражение полнейшего отвращения.
– Ну что ты, Ром? Ведь все это игра! Карнавал.
Не отвечая мне, он просто вышел.
– Ну ты видишь, что это такое? – сказала я Илоне. – Переспишь с мужиком – и сразу он считает, что ты ему должна.
– А ты с ним переспала? Ну, и как? Наверное, хорошо. Он молодой, здоровый и горячий. Скорее всего, он любит тебя.
В ее голосе я уловила нотки зависти.
Илона, оглянувшись по сторонам, зашептала прерывистым шепотом:
– Послушай, Джулия, мне надо тебе сказать… не до шуток… случилось страшное…Ливеншталь… он никогда уже не будет ходить, ему Сципион перебил позвоночник… То, что называется, сломал хребет гадине. Ты знаешь, как они сцепились? Не на жизнь, а на смерть.
– За что?
– Раньше генеральным директором Чайна-тауна был Ливеншталь. Через него шли все финансовые потоки. Потом Сципион договорился с какими-то большими людьми и перехватил у Ливеншталя весь бизнес. Ливеншталь не хотел отдавать, и тогда его искалечили… Ты понимаешь? Я предчувствую, что сегодня у меня было последнее выступление. Меня выпрут отсюда. Сципион мне не простит, что я его поменяла на Ливеншталя. А Ливеншталь считает, что я всю жизнь буду выносить за ним горшки.
– А ты не хочешь? Мне казалось, у вас любовь.
– Какая любовь, Джулия? Мне же не пятнадцать лет. Да и как можно любить импотента? Они меня окружают плотным кольцом. На сцене – импотенты. Они без таблетки не могут поднять член. Аукцион – имитация полового акта. Домой приходишь – трахнуть некому. Дом полон сексуальных игрушек. Включаю в сеть…и. Я Ливеншталю и такой стриптиз, и сякой минет. А он – слюну пускает, как младенец. Или заснет. Ну, раньше грело хотя бы то, что у него было высокое положение, деньги, самолеты. Но теперь… он же сейчас все потеряет. Ты не представляешь, какой страшный человек Сципион. Я плохо рассчитала, когда выбирала между ними двумя. Послушай, Джулия, я прошу тебя: позвони жене Ливеншталя и скажи, чтобы прилетала за ним. Ведь она его жена и мать его дочери. Если она его не заберет, а бросит на произвол судьбы, он не отстанет от нас с тобой. Понимаешь? Он будет висеть камнем на нашей шее.
Илона была удивительная сука. Но дело свое – пробиваться наверх – она знала. Она вложила мне в руку конвертик с деньгами и улыбнулась вымученной улыбкой:
– Джулия, наверное, это последний раз, когда я тебе плачу. Лафа кончается. Теперь тебе придется меня содержать. Ты готова?
– Очень хорошо. Я возьму тебя в свою программу. Ты будешь у меня играть Джульетту. Мы с тобой сделаем отличный спектакль. Безумно смешной. Все просто надорвут животы. Ты даже себе не представляешь, какие уроды собрались на ТВ. Мне не с кем работать.
– Правда? Ты меня возьмешь? Ой, Джулия, я думала, что ты на меня разозлилась, что я бросила тебе Ливеншталя на коляске. Но, клянусь, у меня не было сил к нему возвращаться. Старик, да еще инвалид…
Вслед за этими словами я выскочила в коридор. Там я нашла Рому, который меня ждал, сидя по-тюремному на корточках. Он молча вывел меня из здания и проводил до ворот. Мы миновали КПП и вышли на дорогу. Вслед за этим Рома дошел со мной до автомобильной стоянки. Я села в свою машину. А он постоял-постоял и сказал, что поедет ночевать к своим. Ну, и пожалуйста! Вы все меня только прессуете. Нет, пусть подождет!
– Скажи-ка мне, Рома, зачем ты пошел работать охранником в эту… помойку?
Я сказала это резко, обидно, мне хотелось сделать ему больно.
– Тебе-то что? – ответил он угрюмо. – Может, у меня секретное задание.
– Какое?
– Тебе не могу сказать. И никому не могу.
Во, как!
– Ну, Рома, ну давай помиримся! Ну что ты на меня злишься? Я тут крутилась совершенно одна и для каждого была добычей. Меня надо жалеть. А ты на меня наезжаешь.
Он не поддался. Стоял, упрямо опустив голову. Был зол на меня.
Так и расстались.

…Иногда мне кажется, что через меня проходит войско Чингисхана. Кто все эти люди и почему они идут через меня? Пусть проложат другой путь на Запад и оставят меня в покое. Я похожа на проезжий тракт. Все по мне прошли и все плюнули в душу. Ну почему ты, Рома, не прощаешь мне ничего, ни распущенности, ни жадности, ни желания выскочить наверх. Или мужская любовь – это подавление индивидуальности? Я должна принимать формат твоей мамы, иметь два платья: на зиму – потеплее, на лето – подешевле? Что молчишь?
Обиды свои я помнила хорошо. Первую обиду мне нанесли родители, когда растоптали мою любовь и взашей вытолкали на чужбину. Вторую обиду нанесли несправедливые люди, которые отняли у папы пост, и я увидела, как его ненавидят – он этого не заслужил. Третья обида большая как море, когда пришлось жить бомжом в арестованной квартире и каждую минуту прислушиваться к шагам на лестнице. Потом я переживала, что меня никто не любит. Что меня забыли родители. Что Ливеншталь предпочел Илону. Что Илона воспользовалась моим именем для своих грязных потаскушных дел… Потом меня хотели не принять в университет, хотя я была подготовлена лучше всех.
Но сегодняшняя обида на Рому была самая тяжелая. Я не была готова отступать перед жизнью, потому что понимала, что деньги решают все. Рома думал по-другому. Рома меня кинул. Он не хотел подняться над своими собственническими инстинктами. Как банальная деревенщина. На самом деле в столице уже давно стало модно отправлять своих жен фотографироваться обнаженными в «Плейбой». А один известный банкир вообще завел себе журнал, в котором все страницы заполняет его голая жена, демонстрируя различные варианты белья. Но чаще – без белья. И даже публика помельче, разные журналистики, артистики, уже пошли этим же путем. Все хотят раздеть своих жен и показать, что они еще клевые телки. Иначе зачем их содержать? В одном журнале я прочла фразу: «На девушку надо смотреть с позиции эксплуатации. Если она нравится всем, значит, это ценный продукт». Но Ромочка же в столицах не проживал, он же деревенщина. Он же строчил из пулемета, пока люди развивались духовно.
Я говорила это почти вслух, чтобы убедить себя в своей правоте, но сердце точила печаль: я понимала, что Рома не разделяет моего восторга перед порно. Путь славы видится ему другим. Это когда он весь в орденах, в сраженьях изувечен, а рядом я – Татьяна Ларина в кисейном платье. Как будто не прошло почти двести лет с тех пор, как Пушкин нарисовал эту идеальную картину.
Когда я вернулась домой в плохом настроении, то увидела пустую квартиру. Куда же подевались остальные домочадцы? Никто не встречал хозяйку в прихожей. Дома не оказалось Феди, исчезли вместе с ним индусы. Отсутствовали следы китаянки и Ливеншталя. Обойдя квартиру и заглянув в каждый ее укромный уголок, я неожиданно во встроенном шкафу обнаружила дрожащую, заплаканную Ли.
– Что случилось, Ли?
То, что она мне рассказала, выглядело невероятным.
Пока я изучала творчество Илоны в стрип-клубе, в ночной программе на Пятом канале совершенно неожиданно стартовал Федя со своим «проектом ЧТ». Не так-то быстро у него все это получилось. Прошло несколько месяцев с тех пор, как он заселился в мою квартиру. Все это время я изнывала от скуки в университете с малолетками, которые, выпучив глаза, изучали китайский язык.
Ли в точности не запомнила, как называлась передача. Хорошо еще, Ли догадалась, что Федя уехал именно на ТВ, забрав с собой Сативати и Велусами, потому что перед отъездом они все так орали и носились по квартире, нервничая, что не догадаться было трудно. Во всем этом деятельное участие принимал и Ливеншталь, который туда-сюда разъезжал на своей инвалидной коляске. Как только они все уехали, догадливая Ли сразу включила Пятый канал и стала ждать, когда на экране появится Федя. Ей все-таки не откажешь в сообразительности.
В передаче вместе с индусами и Федей принимала участие некая слепая китайская девушка. Откуда Федя ее взял – Ли не знает. Китайская девушка рассказывала, как год назад она попала под «пересчет». При этом у девушки не было глаз. Она была с пустыми глазницами. Ли билась в падучей, когда описывала эти белые пустые глазницы. Ослепленная девушка рассказала, что во время прошлого «пересчета» ее погрузили на корабль, и когда корабль отчалил в море, всех, кто на нем находился, начали подвергать «рыбообработке», как морской улов. Плавучий завод по заготовке человеческих органов работал день и ночь. Людей расчленяли и лишали жизненно важных органов. Эту китаянку лишили глаз, по-видимому, чтобы забрать у нее роговицу глаза. Она рассказывала, как выжила. Поскольку она была ослеплена, молода, то ее оставил тешить свою плоть доктор, который вырезал ей роговицу. Поплутав в море, корабль вернулся в порт Чайна-тауна уже без людей. Ослепленная девушка понимала, что корабль пустой, потому что на нем было тихо. Она еще целый год жила у доктора, дважды беременела, дважды подвергалась абортам. Она подозревала, что ее детей тоже использовали для каких-то медицинских целей…
Ли так тряслась, что я накапала ей сорок капель корвалола и дала седативный препарат. Через полчаса она уснула.
После сегодняшнего откровения Илоны о весельчаке Ливенштале, которому мой охранник перебил позвоночник, для меня уже не было секрета, откуда на экране появилась слепая девушка: наверняка ее сохранил на случай криминальной войны Ливеншталь и в нужный момент подарил Феде для усиления сюжета. Ливеншталь принял единственное доступное ему решение отомстить Сципиону, обрушив Чайна-таун. Чтобы проект не достался тем, кто с ним так жестоко поступил. А лучше Ливеншталя никто не знал, в каком дерьме пребывает объект ЧТ и где это дерьмо хранится. Я даже стала догадываться, что слепая девушка жила в одной из резиденций Ливеншталя под присмотром его людей.
Почти до утра я сидела без сна и ждала, когда же вернется Федор с индусами. Но они так и не появились. Под утро я заснула мертвым сном.
Проснувшись, я обнаружила, что на дворе уже день. Я разбудила Ли и, строго приказав ей никому не открывать дверь и отвечать только на мой условный звонок по телефону, отправилась на ТВ.
Доехав до здания телевидения, я решила, что самое лучшее будет потолкаться около охранников, которые сдали ночную смену. Авось они что-нибудь расскажут про ночной кошмар. И действительно, зайдя в бар и пристроившись за столиком с чашкой кофе, я услышала обрывки разговора между двумя ментами, которые ночью охраняли ТВ. Сняв фуражки, менты пили кофе и обсуждали диковинное. Оказывается, со своего возвышения оба они видели, как уже глубокой ночью к зданию ТВ примчались несколько машин типа «воронок» с зарешеченными окнами и встали, не глуша моторы. Один из наших телевизионных ментов вышел и спросил, как требовала от него инструкция, с какой стати у федерального объекта остановились машины без пропусков. На что ему сунули в морду какие-то удостоверения и к тому же ослепили фонариком глаза. Мент стал названивать в ближайший райотдел внутренних дел, и оттуда примчались также два «воронка» с бригадой: на груди у вновь прибывших из райотдела ментов были калаши и все такое. Между теми, кто находился в неопознанных машинах, и ментами из райотдела милиции произошла разборка с применением дубинок. В разгар драки кто-то первым выстрелил, и тогда началась нереальная пальба изо всех стволов.
В результате двое убитых. Трое ранены.
Из-за чего это все произошло, постовые не знают. Они в ту ночь не смотрели ТВ. Федя же и индусы бесследно исчезли. Спросить постовых, не встречали ли они индусов, Федю и слепую китаянку? Глупо. Наверняка не встречали. Может быть, кто-то вывел всю команду из здания через другой выход.
Я приняла решение встретиться со Сципионом. Надо было твердо решить, что от него потребовать.
Первое: не трогать Илону.
Второе: не трогать Федора и индусов. Индусов либо в сохранности этапировать на родину предков, либо, снабдив документами, пристроить тут.
И третье, самое трудное: попросить Сципиона оставить в покое Ливеншталя.
Это мои условия.
А почему Сципион должен их выполнить? А потому, что бумаги на Чайна-таун у меня! Но ему об этом лучше не знать, пока не приедет папа. И потому, что он получил власть через меня. Это я ему из своих рук дала доступ к «красной кнопке». Без меня он сидел в своем панельном доме на улице Цареубийц и пил бы горькую.
В крайнем случае, если он не будет меня слушать, я пожалуюсь папе… а совсем в крайнем случае я сама нажму на «красную кнопку».
Но откуда-то из глубины моего сознания всплывало «окно», в котором явственно светилась кривая надпись, что прошедшей ночью случилось непоправимое. Информация о том, что творится на объекте ЧТ, уплыла в эфир, и если даже ее запустили всего-навсего на Дальний Восток, она не более чем через неделю вернется назад, откатной волной. Она где-то всплывет. Обязательно.
Однако все пошло по более жесткому сценарию. Программу Феди, несмотря на поздний час, увидело огромное число людей. Это выяснилось очень просто: едва я вошла в нашу студию, как увидела потную секретаршу, которая не успевала хватать телефонную трубку и отвечать на один-единственный вопрос: «Это правда???»
Никто не верит, что Город Дворцов заражен революционной бациллой, а это не сказка, это натурально так и есть. Здесь чуть что – сразу люди толпой высыпают и орут: «Ганьба!»
К вечеру вышли все городские газеты с призывом: «Дворцегородцы! Проснитесь! На ваших глазах совершается самое страшное преступление века! В двух шагах от вас сотни тысяч людей перерабатывают на органы! Эта мясорубка обогащает кучку негодяев. Долой грязный Чайна-таун, пристанище порока! Выйдем завтра на штурм проклятого ЧТ все как один и разрушим китайскую стену! Свободу узникам Черного города! Да здравствует пролетарская солидарность!»
Подпись под воззванием стояла: РЕВАЗ. И расшифровка: Революционный, Единый, Всемирный, Атомный Захват.
Вот что значит «Привет от РЕВАЗа»…
Радио захлебывалось обзорами прессы. Все радиоканалы наперебой читали вышедшие статьи и включали запись интервью со слепой китаянкой и индусами, записанные с телеэкрана. Имя героического мальчика Феди, расковырявшего гадюшник, было на устах у каждого. По городу поползли слухи, что злоумышленники увезли Федора в неизвестном направлении и расправились с ним.
Утром Чайна-таун напоминал средневековую осажденную крепость. Сотни тысяч дворцегородцев вышли с кирками и ломами на штурм Чайна-тауна. Энтузиасты подогнали стенобитные орудия, десятки пожарных и ремонтных машин с лестницами. По этим лестницам смельчаки, подогреваемые криками толпы, взбирались на стены ЧТ. В корзинах ремонтных машин сидели операторы всех телекомпаний мира. Над городом кружились вертолеты, с которых тоже свисали операторы. Штурм ЧТ происходил в прямом эфире и транслировался на весь мир. Вскоре ворота Чайна-тауна распахнулись, будки охраны и дорогостоящее оборудование были снесены людскими толпами, которые крушили все на своем пути. И толпы грязных оборванцев, населявших Черный город, хлынули на свободу. Телевидение транслировало сцены братания. Слезы радости. Оборванцев разбирали по домам, чтобы помыть и накормить… Милиция объявила план «перехват» и заклеила весь Город дворцов призывами не скрывать у себя беглецов, а вернуть их в стойло.
Я увидела, как разъяренная толпа, нацепив веревку на шею моему отцу, сносила памятник, который стоял посередине главной площади Чайна-тауна. Толпа крушила памятник основателю города. Впрочем, революция всегда крушит памятники. В Париже трижды бросали в Сену памятник Наполеону в костюме маленького капрала…
Какие-то энтузиасты подкапывали лопатами папин постамент. И стая черных воронов кружилась вокруг, каркая и загаживая плечи повстанцев.
Говорили, что к городу стягиваются войска, чтобы подавить волнения в нижних этажах. Верхние этажи ЧТ при этом безмятежно работали. Финансовые корпорации незыблемо производили свой продукт: деньги из воздуха.
…Утром Дун Дешин мне прислал SMS. «Podergi Li vzaperti. Zavtra vse reshiza».
Мне было страшно оставаться вдвоем с Ли в пустой квартире. И я в истерике позвонила Роме… Как я ненавидела его в эту минуту! И как я хотела, чтобы без лишних разговоров приехал ко мне и был рядом.
Рому я застала на работе. Он мрачно ответил мне на звонок коротким словом «Да!».
– Что значит «да»? Ты приедешь? Мне страшно. И… девушка, ну ты знаешь какая, вся дрожит.
– Да – это значит да. Я приеду.
Пока Ромы не было, я ходила по квартире, вспоминая, где лежат документы на Чайна-таун. Отчего-то мне казалось, что сегодня обязательно нагрянут с обыском и выпотрошат все, что пропустили раньше.
Он приехал только к вечеру. Сказал, что на ночь не останется, а вернется на работу. Тогда я, не теряя ни минуты времени, достала с заветной полки в туалете лазерный диск и показала глазами на компьютер. Конечно, это был жалкий жест. Другая бы кинулась на шею или обвилась бы вокруг змеей. Но во мне сидел мой папа. Я ничего не могла с собой поделать, меня разрывала гордыня.
Рома завел машину. Воткнул диск. Когда на экране появились контуры небоскребов и мужичок стал бегать с портфельчиком по одному из них, Рома вперился в экран и стал красный. Он пошустрил мышкой, но понял, что игра мышкой не управляется.
– А где пульт от нее? – спросил он меня. И я ощутила, что он весь пребывает в страшном нетерпении.
– Нет пульта. Я не знаю, где он.
– А ты понимаешь, что на этом диске?
– Нет. Ведь войти в игру без пульта невозможно. Я не поймала смысла передвижений мужичка с портфельчиком.
– Не поймала… Отдай мне этот диск, – попросил Рома.
– Бери… зачем он мне, – сказала я, – только не уходи на работу, останься, я боюсь здесь находиться с Ли безо всякой защиты. Если сюда придут и нас обеих арестуют…
– Я останусь, – сказал он без промедления, однако не отрывая глаз от экрана. Он десять раз прогонял диск от начала до конца, записывая все ходки мужичка с портфельчиком.
Я сидела рядом, на стуле, и на этот раз я обратила внимание, что все комнаты, куда мужичок заносил портфельчик, были пронумерованы. Я поняла, что этот диск был для него важнее собственных амбиций, которые я оскорбила, когда предложила Роме смириться с наличием в моей жизни Илоны.
Мне было противно, что я купила еще одну ночь с Ромой за какой-то лазерный диск. Но ничего с собой сделать не могла.
– Рома, – спросила я безо всякой надежды услышать правду, – а что делал этот мужик в игре?
Рома приподнялся на руке, и в темноте мне стали видны его светлые глаза.
– Точно не знаю, но мне кажется, что это схема минирования ЧТ. И это не игра.
– Но ты же спрашивал про пульт от игры?
– Дурочка, пульт – это то, что управляет взрывом. А мы его с тобой не нашли.
– Ром, ты издеваешься надо мной?
– Нет. Я тебе выдаю служебную тайну.

9. В башне

«Есть особый кайф в том, чтобы дать ситуации дойти до абсурда».

Начальник СБ Чайна-тауна сидел в своей башне и спокойно смотрел в мониторы, которые фиксировали, как бушующая толпа дворцегородцев штурмует Черный город. Он наблюдал, как толпа громит производственные помещения, склады запчастей и готовой продукции. С особым злорадным интересом начальник СБ наблюдал, как черная толпа покидает Чайна-таун и мгновенно всасывается Городом Дворцов в парки, ансамбли, пышные подворотни. Приказа применять силу он ждал с минуты на минуту. Задержка происходила оттого, что прежний генеральный директор Ливеншталь был жестко отстранен от дел, а новый генеральный директор Сципион явно не справлялся с обязанностями администратора. Слишком неожиданно случилось то, что случилось. Никто не ожидал, что вся грязь всплывет на поверхность. Надо было хорошо предвидеть, что представляет собой Город Дворцов с его правдивым революционным населением, проживающим в той половине, где улицы начинаются с имен народовольцев, цареубийц и красных комиссаров. Все эти якобы пустые слова – материальны. Это и есть взрывчатка, заложенная когда-то и никем не демонтированная.
Начальник СБ ЧТ мысленно потирал ручки от удовольствия, периодически приговаривая себе под нос: «Вот теперь эти суки оценят нашу работу. Когда мы аккуратно держали эту международную взрывоопасную смесь в своих подвалах, никто и не догадывался, что тут происходит, все было технично, чисто…»
Начальник не ожидал ничего хорошего от нового руководства ЧТ и честно говорил себе: «Скорее всего, меня отправят в отставку или за решетку уже сегодня. И новый директор приведет сюда своих людей. Осталось всего три-четыре часа».
Поэтому ему можно было не суетиться и дать ситуации дойти до абсурда. Но все же он исполнил свой долг до конца: вызвал отряды ОМОНа из Города Дворцов.
Омоновцы уже подъезжали к стене, ставя автобусы вдоль нее, один за другим, и ладные крепкие парни со щитами и водометами выстраивались «свиньей», ожидая приказа командира. Из башни все это было хорошо видно.
«Эх, не успели всех рабов выпустить! Быстро подъехали омоновцы. Еще бы полчаса», – подумал начальник СБ.
По громкой связи начальник СБ вызвал Рому к себе:
– Ну что, Рома, как наверху?
– Спокойно. Работают. Финансисты только расстраиваются, что казино временно закрылось и «пантера» исчезла.
– Ничего, откроется. И другую тигрицу им найдут. Китайку поставят на ее место. Еще лучше будет. Работай над взрывной схемой. Неровен час, кто-нибудь случайно наткнется на минирование – вот тогда нам всем мало не покажется: взорвут.
– Я работаю, – сказал Рома. – И почти близок к разгадке.
– Да?
Начальник СБ вызвал себе вертолет, намереваясь осмотреть объект сверху.
– Возьмите меня с собой, – попросил Рома. – Никогда не видел объект сверху.
…С вертолета было хорошо видно, как ОМОН отбивает объект ЧТ у восставшего народа. Пропускные пункты закрыли наглухо. На пустыре возле великой китайской стены жгли самодельные трибуны, лозунги, остатки еды, и ядовитым дымом от пожарищ тянуло на всю округу. Окрестности оглашали протяжные гудки с судов, уходящих в море. Из порта в море вышли два судна – увозили что-то подальше от ЧТ.
Завтра утром, как предполагал начальник СБ ЧТ, сюда уже придут следователи с папками и флэшками и начнут допросы с опросами. Но поле будет чисто. Сципион придет на голое место. Многое ему придется начинать сначала. Зато он свалит на предшественника всю уголовщину.
– А что будет с ЧТ дальше? – спросил Рома.
– Схема была придумана крепкая. Инфраструктура создана. И разрушить все это не так-то легко. Да и не надо никому. Весь мир так работает. Мир держится на завозе дешевой рабсилы и на неэквивалентном обмене. Здесь самое главное – вовремя вывозить рабсилу с объекта, чтоб не укоренилась. При Сталине заключенных просто использовали и хоронили в мерзлоте. Была эффективная экономика.
– А те… кому удалось сбежать отсюда?
– Тем повезло.
– Куда же они без документов?
– Ну, сынок, ты меня удивляешь. Документ – дело простейшее. Я думаю, фирма, которая шлепала в ЧТ паспорта, уже наращивает обороты. Не в паспортах дело, бьют не по паспорту, а по роже. Куда они с этими-то рожами в Городе Дворцов? Там ведь скинхеды… – И начальник закурил новую сигарету.
Рома внимательно вглядывался в верхние планы небоскребов. Вот небоскреб, который сверху выглядит, как знак доллара, – американский банк. Вот контуры евро – это европейский банк. Хм, вот офис «Макинтош» – в виде гигантского яблока. А вот… Рома не поверил своим глазам: центральный небоскреб сверху выглядел прихотливо, как китайский иероглиф богатства.
– Что это за корпус? – указал Рома на иероглиф.
– Как, разве ты не знаешь? Это филиал Центрального банка Гонконга. Главное финансовое заведение китайского капитала. Финансовое сердце ЧТ.
Ромино собственное сердце забилось так громко, что он прижал его рукой. «Там, там, наверное, заложена взрывчатка, мужик с чемоданчиком бегал по этому корпусу», – почему-то подумалось Роме. Он вспомнил, что и мальчик со сверхспособностями все время теребил свой значок, будто хотел сказать Роме, где следует искать зло. Или он просто любил трогать свои алмазы?
Начальник СБ казался удовлетворенным осмотром объекта сверху. Вся производственная сфера города была основательно разгромлена и разграблена. Земля была покрыта россыпью осколков китайского фарфора, валялись разломанные корпуса компьютеров, разорванные целлофановые пакеты от чипсов, горы каких-то мелких предметов, может быть, часов или карманных компьютеров… Разоренные фармацевтические склады дымились…
Вертолет приземлился на сетку-тормозилку, растянутую на вертолетной площадке. И Рома, едва сдерживая шаг, поспешил вниз через три ступеньки, не дожидаясь лифта.

Часть третья
Про искусство

1. Джулька

«Народники очень любили народ и часто ходили в него. Я же не могу войти даже в метро или в районную поликлинику – всюду пахнет мочой. Но сохранять уважение к гумусу, к матери-земле, наш общий долг. Мы пригласили народ к себе. Отмыли его, полили одеколоном…»

Наконец мне дали снимать программу «Народные артисты». Меня долго мурыжили на телевидении. Кормили обещаниями. Я бесполезно слонялась по коридорам телецентра, заглядывая всем в глаза, как бездомная сука.
Федя, который изображал из себя проныру, в сущности, ничего не мог для меня сделать. Он, как и все мужики, только надувал щеки, а на самом деле он был лишен какого-нибудь серьезного рычага. И я уже подумывала: «А не воспользоваться ли мне „красной кнопкой“?» Ведь трудоустройство – это тоже исключительно важно для меня!
Но как только случился погром Чайна-тауна, они сами прибежали ко мне. Потому что информационный повод для телевидения превыше всего! Когда папин памятник свергали с постамента и срывали с клуба «Сяо-Ляо» рекламу со словами: «Перед вами выступит настоящая пантера – Юлия Сливка!» – я и стала героиней. Меня очень быстро нашли в прокуренном коридоре между третьим и четвертым этажами. Запыхавшийся Федя меня легонько подтолкнул к телевизионному начальству, и оно прозрело. Все завопили: «Какая судьба! Какая фигура! Какая стать!» И карьера моя началась.
Схема: «дочка мэра – знаменитая стриптизерша», придуманная Илоной для себя, вытащила и меня наверх из тьмы неизвестности. Меня несколько лихорадило от этой лжи. Я боялась, что меня будут заставлять демонстрировать стриптиз. Дома, перед зеркалами, я тренировалась, воткнув шест в пространство между паркетинами и потолком. В паркете была щель, и туда я вставила шест.
Держа образ Илоны в голове, я пытаясь повторить ее пластику, ее вызывающий изгиб. И у меня даже стало получаться. Думаю, что я смогла бы стать стриптизершей, хотя мне явно не хватало мясистости в области бедер и ягодиц, а также Илониной груди, которая имела какой-то волшебный смысл.
Рекламу нашего шоу «Народные артисты» крутили день и ночь. Руководство канала возлагало на меня огромные надежды.
И вот я, играющий тренер! Под своей, то есть папиной, фамилией я появилась перед камерами. В прическе. Но пока в тестовом режиме. И сразу поняла, что телевидение – это мое. У меня было чувство, будто я вскарабкалась на ту гору, с которой меня так подло столкнули. Вот она я! Стою, блин горелый, опять на горе. Сама. Четырьмя ногами. Мне повинуются люди.
Никакого другого счастья я не хочу.
Мы с народом ставим в прямом эфире классику. Как и собиралась, я начала с Шекспира. С «Ромео и Джульетты». Произведение должно быть известно публике, как «Буратино». На кастинг согнали всевозможных девиц из всевозможных провинций. Сегодня я среди конкурсантов отбирала Джульетту. Вчера я этим также занималась до поздней ночи. Вместе с психологом Светой, которая за те годы, что мы с ней не виделись, стала самым известным специалистом в городе! Она разбогатела. Но при этом была так же паршиво одета, как и раньше. На ней была коричневая кофта! Фу.
Какие же экземпляры понаехали! Выбирать было не из кого. Они, все без исключения, говорят «рыальна» и «ныверна». Ну, ладно, они не умеют говорить, они не умеют двигаться в кадре, они неловки, вульгарны, отвратительны, ужасно одеты и при каждом удобном случае некрасиво рыдают и падают в обмороки. Кривляются. Все пытаются петь и танцевать. Одна идиотка сиськами играла на рояле. Одна претендентка на Джульетту сказала: «Глубоко тошнилась вашими тонкими душевными переживаниями, мой дон». «Чей-то ты только что сказала?» – это я ей говорю как режиссер. А сама вижу, что вся съемочная бригада уже сидит в мокрых памперсах. Такого Шекспира они еще не видали.
Честно говоря, я бы пригласила на роль Джульетты Илону. Но этот трюк был бы слишком рискованным. Илона тут, Илона там… К тому же кто делается необходим, тот делается опасен. Я колебалась некоторое время. Я боялась, что Света точно определит, кто из нас двоих настоящая стриптизерша. Глаз у этой Светы был весьма наметанный.
Но кем заменить Илону, я так и не нашла. Все-таки придется донашивать ее талант. Хуже будет, если она сбежит в Адис-Абебу с китайским пачпортом на мое имя.
Тот съемочный день, когда я Илону привела на конкурс, открывал новый этап в нашем шоу. Сатирический. Теперь оно было не только смешное, но и зловещее.
Ее Джульетта – чистая шлюха от природы. Если бы она не встретила на балу Ромео, она отдалась бы первому попавшемуся дворецкому. Или собственному брату. Илона бесподобна. Как хорошо, что я отказалась от мелькнувшей было, трусливой мысли позвать на эту роль мою подругу Машку – без пяти минут профессиональную актрису. Машка бы налила море слез. И всем стало бы скучно.
На роль Ромео мы со Светой утвердили одного голубого парнишку. Наш Ромео не успел даже разобраться, мальчик он или девочка, как Джулька схватила его за это место и потащила в койку.
Нянюшку Джульки играл здоровый парень из деревни, с пистолетом на боку. Это была карикатура на мою «няню» Сципиона.
Я отрывалась на полную катушку.
Это был мой собственный «сад мести». Вся горечь, которая копилась во мне, изысканным образом выплеснулась в этих бешеных плясках, которые мы устроили. Ставить танец мы назначили одного довольно-таки свинорылого руководителя самодеятельного ансамбля народного танца. О, мама миа, что он творил! «Ноги в третью позицию! Враскоряку, я сказал! Польку-бабочку на раз-два-три!»
На роли папы и мамы Джульетты я выбрала самых кривых и косых уродов из всей своры провинциальных искателей «щастя», которые приперлись к нам за славой.
И вот мы в эфире!
Говорят, в городе люди побросали работу и все вперились в экран. Понятное дело: мое имя наделало шороху. То-то!
Успех нашего проекта намного превысил ожидания. Рейтинги зашкаливали. Все остальные каналы, кроме нашего, просто курили в сторонке. Руководству нашего «пятого» стали поступать предложения перепродать шоу.
Программа идет на канале целый день. Камера фиксирует, как артисты учат роль, как они причесываются, одеваются, ругаются матом, торопливо едят макароны, сморкаются в сторону.
Это грандиозный, феерический успех.
Вечером перед убытием домой я получила три приглашения на частные олигархические вечеринки. Во все конверты были вложены приличные суммы денег кэшем. Такие же приглашения получила Илона и наш голубой «Ромео».
Успех, полнейший, опьяняющий, волшебный. Цветы, поздравления. Руководство канала довольно, посулило нереальную зарплату. Я свободна. Богата. Ни от кого не завишу. Плевать хотела на все. Сегодня я дала уже несколько интервью различным СМИ. И обессилев, уплыла к себе в берлогу. Завтра опять съемки. Надо беречь голос.
…Было уже за полночь, когда я подъехала к своему дому. Около моего подъезда стояла припаркованная машина. В машине меня ожидал Дун Дешин. Оказывается, Ли, которую я оставила в квартире и про которую забыла, не отвечала ни на один звонок Дуна. Китаец позеленел до оттенка свежего огурца. А может быть, это реклама, которая светила с той стороны речки, отбрасывала свет на его лицо.
Дун схватил меня за руку:
– Где она?
– Полагаю, сидит в стенном шкафу, как вчера.
– О, как было бы хорошо! Я так волнуюсь!
Мы быстро поднялись. Я открыла, и мы вошли.
Ли действительно сидела в шкафу. Она упала Дуну на руки.
– Джулия, спасибо тебе, все уладилось. У Ли теперь есть паспорт, как у всех нормальных людей. Смотри, Ли, что написано в твоем паспорте: ты уроженка города Кокчетав земли Казахской. Но ты гражданка России. Как и я. Паспорт у тебя российский. Почти настоящий. С пропиской в Калужской области. Завтра мы подадим заявление в ЗАГС, нас распишут, ты возьмешь мою фамилию, поменяешь паспорт, и все. Ли, ты слышишь? Все закончено. У тебя есть документ.
– Это правда? – спросила Ли тихим умирающим голосом. И сложила ручки домиком на груди.
Счастливые китайцы отвалили куда-то в темноту. А я осталась совсем одна в большой пустой квартире, в которой мне было страшно. Как только я легла в постель, меня обступили тени тех, кто должен быть со мною рядом, накидывать на меня смирительную рубашку и оберегать меня от себя самой. Но их не было. Стало окончательно ясно, что я одна. Кому же мне позвонить в ночи? Да никому! Никому я на хрен не нужна. Но доигрывать ситуацию надо было из последних сил. Если нет счастья – пусть будет слава и деньги. Потому что счастье – это фантом, а слава и деньги – это толстый-толстый слой шоколада. Я войду в каждый дом со своей сатирой. Испорчу всем сон и аппетит. Расскажу, как лживы ваши мужья и отвратительно жирны ваши жены. Поведаю вам, что нет на свете ни любви, ни верности, ни трогательного материнства, нет того, ради чего вы напяливаете розовые кофточки и чистите зубы.
В рекламных паузах нашего шоу шли ролики про пиво, искусственные пенисы и показывали меня в красивом белье с новейшими прокладками.
И когда у меня уже все в делах было налажено, перед моим домом опять объявился Федья! Этот маленький карьерист опять оказался без денег и просто, безо всякого стеснения, потребовал у меня пару тысяч зеленых на обзаведение одеждой.
– Джулия! Я тебе еще не раз пригожусь. Сейчас я делаю один проект. Я предусмотрел для тебя ведущее место. То есть главную роль. Ты не пожалеешь, если не струсишь.
– Там есть риск для жизни? – со смехом спросила я.
– Определенный риск есть, – пристально глядя на меня, сказал Федя. – Только ты не пугайся. Этот проект вытекает из твоего проекта «Джулька». Но он сразу даст нам большую сумму денег и откроет новый этап в рекламном бизнесе. Я тебе сейчас все расскажу, – сказал Федя и его глаза сверкнули безумием. Он потащил меня наверх, ко мне же домой. Тут, расположившись на кухне, Федя раскрыл мне свой сценарий. Замысел Феди был настолько беспредельно нагл, что я чуть не подавилась чаем. Так надурить всех, ну, вы понимаете, что я имею в виду под словом «надурить», – мне бы самой не пришло в голову. Только одно «но»: когда сообщат моим родителям, у них может случиться инсульт или инфаркт. Надо было решаться.
Я сказала ему, что буду думать. Но он не уходил. Пришлось вынести ему из спальни немного денег. Он взял с кислой рожей, демонстрируя мне, что недоволен моей скупостью.
– Послушай, а куда ты подевал индусов? – спросила я, чтобы поставить на место этого беспредельщика.
– Я их трудоустроил. Они работают дворниками в общежитии университета.
Выслушав эту новость, я сходила в спальню еще раз и принесла Феде оставшуюся сумму. Я подумала, что с Федей не надо ссориться.

На следующий день мерзавка Илона мне заявила, что быть на съемках допоздна не сможет, так как у нее свидание. С Ливеншталем!
– Ой, Джуля, я не смогла отказать старику. Он так просил встретиться. Даже не знаю, как с ним появляться в обществе. Ведь он на коляске. А потом? Даже страшно представить. Ведь у него никудышняя техника пилотирования в постели.
– Куда пойдете?
– В ЧТ. В ресторан на сотом этаже эмпайра.
Оказывается, после революции в ЧТ объявили вечный День открытых ворот, теперь это стал обычный район города. Там работают рестораны, забегаловки. Теперь это популярное место времяпрепровождения.
– Мне обидно, Юля. Клиентов в «Сяо-Ляо» после погрома Чайна-тауна стало в сто раз больше. А я теряю время на телевидении. Это прекрасное занятие, но в клубе я зарабатывала больше. Короче, я хочу проехать мимо клуба и заскочить туда, посмотреть, кого эта тварь, владелец «Сяо-Ляо», взял на мое место! – сказала Илона. – Ты простишь меня? Ну и заодно я скажу последнее «прости» Ливеншталю. Черт с ним, отгоню ему его инвалидный мерседес с площадкой – пусть катается. Мне-то он на что? Я же пока не инвалид и не собираюсь. Надо расставаться по-человечески. А то как вспомню свое путешествие по пустыне с сумкой драгоценностей и полными трусами ужаса – так мне щекотно в одном месте. Но тогда я молодая была. А теперь пора уже устраивать судьбу.
– Может, нам с тобой ребеночка родить? – предложила я для смеху. – Кого сделаем отцом?
– Ты что, Юлия. Надо рассматривать предмет тела с позиции эксплуатации. Роды навсегда портят фигуру. Вынашивать и рожать – это забава бедных и уродливых. Заплати денег, и тебе суррогатная мать родит все, что ты захочешь. Им, коровам, все равно. А нам еще светить и светить. Может, ты пойдешь со мной, а, Юлечка? Мне что-то не по себе. Так не хочется видеть Ливеншталя. Ты смягчила бы обстановку…
– Ну тебя к черту! Как очаровывать мужика голой жопой и отнимать у подруги поклонников – так ты первая. А как оказывать психологическую помощь инвалиду – так сразу нужна дурочка – Юлечка. Иди навстречу своему счастью.
Мне пришлось отпустить эту тварь к Ливеншталю, я чувствовала перед ним вину. Все-таки ему перебили позвоночник, а я так и не позвонила его жене. Сам он, наверное, стеснялся.
…Вечером одна в пустой квартире я открыла отцовский бар и напилась, пробуя все подряд. Я пела песни басом, танцевала голая перед зеркалом, онанировала, плакала, проклинала Рому. А потом заснула поперек постели с размалеванной рожей, потому что забыла снять грим.
…Утром позвонил Сципион. Мы с ним не разговаривали много дней.
– Ну, что? – сказал он своим мерзким грубым голосом. – Доигрались?
– В каком смысле?
– Твою подружку-шлюшку нашли на асфальте Чайна-тауна в позе цыпленка «табака».
– Не говори загадками. Напилась, что ли, Илона и валялась на земле?
– Может, предварительно и напилась. А потом разбилась насмерть. Очевидцы говорят, тело беспилотно летело с сотого этажа небоскреба. Что можешь сообщить по поводу известной тебе информации?
Я долго молчала. И Сципион тоже молчал. Потом я стала икать от страха.
– Тебе есть, что сообщить мне?
– Есть. Это сделал ты, Сципион?
– Дура ты безумная. Кто будет мстить шлюхе? Только тот, кто делал на нее большие жизненные ставки. И это точно не я.
Сципион бросил трубку.

Я все думаю: если бы я вчера составила компанию Илоне? Это спасло бы ей жизнь? Или…

2. Про похороны в стиле EcSada

«Этот ритуал войдет в историю похорон лет на сто».

После чистенькой солнечной Европы, ее зеленых лужаек и двадцати градусов тепла Город Дворцов остужал резким балтийским ветром. Григорий Григорьевич Випов не успел распаковать чемоданы и кинуть пожилой жене с двадцатипятилетним стажем свои грязные рубашки, как в дверь позвонили. Если бы жена была новая и молодая, Випов брал бы ее в свои европейские турне, где он бездельничал и надувал щеки. Но жена была заслуженная, поэтому Випов ее никуда не брал, он просто с ней не разводился, и уже этим самым выделял ее из кучи женского хлама, секонд-хенда, отслужившего свой срок.
В общем, в дверь позвонили, и старая жена пошла узнать.
На пороге стоял курьер в расшитой ливрее. Он привез золотой конверт с приглашением. Жена тут же безо всякого пиетета сбросила мужнины рубашки на пол и мгновенно забыла про них, взяла ножницы и отрезала ими тонкую золотую кромку конверта, который привез курьер. Ей хотелось куда-нибудь пойти. Пока Випова не было, она сидела дома как вдова и гадала, с какой из своих любовниц муж поехал в европейское турне.
Из конверта выпал тисненый золотой картон. Это был пригласительный билет, какие делают на свадьбу: продолговатой формы, и в нем золотое приглашение с венком из перламутровых цветов, амурами, грустно потупившими взор, и белой фатой. В билете было написано:

Глубокоуважаемый господин VIP! 

С прискорбием сообщаем Вам о безвременной кончине молодой прекрасной госпожи Юлии С., которая случилась третьего дня в полночь. 
Прощание с новопреставленной пройдет во Дворце профсоюзов 31 марта. 
Вход в VIP-зону с 11 часов утра. 
Форма одежды для мужчин: смокинг, черные носки, белая рубашка, темный галстук типа полоска с булавкой из черного жемчуга. Для дам: черное или фиолетовое траурное платье, шляпа с темной вуалью. На ногах – туфли. Перчатки обязательны. 
Цветы: только белые, черные и желтые. 
Специально для данной церемонии в фирме EcSada подготовлена распродажа траурных туалетов, обуви и украшений от лучших европейских дизайнеров… 

Випов удивился.
– Ай-яй-яй! – запричитала жена с двадцатипятилетним стажем. Она всем своим видом показывала, как потрясена.
Приглядевшись, Випов понял, что жена и впрямь потрясена.
– Ты помнишь эту чудную девочку? – сказала жена. – Какой ужас!
Еще бы Випову не помнить Юлию, из-за которой он чуть не лишился деканского места.
– Эту стройняшечку?
Ну, конечно, он помнил стройную светскую Юлию, завсегдатайку увеселительных мероприятий, ведущую популярных передач. Ее съемочные группы неоднократно приезжали к нему в его большую бестолковую квартиру, расставляла софиты по пыльным углам и рыскала жадными до сенсаций глазами: вдруг где-нибудь валяются трусы или использованный презерватив…
«Да было ли ей двадцать пять?» Нет, не было. Девушка была моложе его собственных многочисленных детей.
– Жена! – рявкнул Випов. – Где ты?
Как обычно, он ее не видел и не замечал, потому что это была хорошая жена.
Жена стояла рядом, сморщив худенькое серьезное лицо, и причитала:
– Какая ужасная смерть!
Затем она бросилась звонить по телефону своим бесконечным кикелкам Моро с двумя детьми от Шалико – выяснять подробности трагедии.
Из кикелок никто ничего не знал, но все получили конверты с приглашением на церемонию прощания.
Завтра наступило своевременно. Ночь ушла на составление гардероба для церемонии прощания с безвременно усопшей. Постепенно отходя от приятных впечатлений европейского турне, Випов начинал даже чувствовать нечто вроде большой тайны, связанной со смертью, безусловно, совершенно светской, совершенно защищенной ото всякого внешнего воздействия девушки.
– Думаю, это самоубийство… – задумчиво сказал жена, закуривая сигарету.

…Чиновнику столь невысокого ранга не прорваться сквозь милицейские кордоны. Машина без мигалки и без пропуска-вездеходки с триколором уже не ездец по заповедным местам. Даже бывшего депутата еще узнают стражи порядка в лицо, но уже не пропускают на машине к золотому порогу, например, к входу в VIP-зону. Приходится вылезать, вытаскивать из машины своих не слишком проворных дам, в черных туфлях на каблуках, и топать по лужам как все смертные. Как простые смертные.
Сколько виповских похорон посетил на своем веку Григорий Григорьевич и всегда поражался одной и той же простой мысли: все люди смертны. Все мы, богатые, бедные, важные и очень важные, умираем, и на следующий день о нас забывают все, кроме самых близких. Кроме нескольких жен и детей. А они вспоминают нас через свои обиды, которые мы им сделали при жизни.
Тех, кто цветут и пахнут при жизни дорогим одеколоном и коньяком, после смерти формалинят и замораживают, чтобы хватило на три часа прощания. Другие, выдающиеся, как Ленин, или Ким Ир Сен, вождь северокорейского народа, после смерти лежат в хрустальном гробу и всегда пахнут нехорошо, так, что приходится дышать в надушенный платочек, изображая скорбь при посещении Мавзолея.
Григорий Григорьевич объездил много стран, в том числе и Северную Корею, страну, закрытую для посторонних глаз. Делегацию русских депутатов, как наиболее близких корейцам по идеологии, доверительно отвезли в Мавзолей вождя Ким Ир Сена. Величественное здание корейского Мавзолея расположено террасами в райских садах, посаженных трудолюбивыми корейскими коммунистами. Деревья там подобраны умелыми садовниками так, что цветовая гамма напоминает нежную восточную акварель – тонкие переходы от зеленого к оливковому, желтому, коричневому и бледно-сиреневому.
В этом раю гигантский Мавзолей великого вождя выглядит сказочным замком волшебника. Внутри замка – черный мрамор, скромное матовое золото, бесшумные эскалаторы метро, которые возносят скорбных посетителей вверх, в виповский рай. Там в хрустальном гробу на золотых цепях покоится великий вождь, выпотрошенный умелыми врачами как чучело гималайского медведя. Но пахнет он нехорошо.
…Жена по дороге к Дворцу профсоюзов церемонно обходила замороженные по краям лужи, а дочка топала по ним как слон, разбрызгивая талый снег и демонстрируя презрение к той цене, которую Випов заплатил за ее пафосные черные туфли на тонких каблуках.

В VIP-зоне, расположенной в торце Дворца профсоюзов, играла тихая живая музыка. Скорбный оркестр. Все пространство было убрано живыми цветами белых, желтых и черных оттенков. Горели толстые желтые свечи, красиво оплывая на хрустальные подсвечники. Задрапированные фиолетовым крепом окна лили тусклый свет на недоуменных гостей.
– Здравствуйте, проходите, – встречал гостей погруженный в непроницаемый туман печали церемонимейстер, напоминающий театрального трагика. – Скоро начинаем. Ждем только Зомбария Зомбарьевича.
– Самого Зомбария Зомбарьевича? – напряг Випов слух. – Неужели?
– Конечно. Ведь Юлия – его племянница…
«С каких это пор племянница…» – удивился про себя Випов, но вслух выражать свои неуместные сомнения не стал.
Как всегда на VIP-мероприятиях, здесь были ВСЕ люди. Если говорят «ВСЕ люди», значит, действительно все люди. Остальное население – это не те люди. Или не люди вовсе. Здесь был вежливый Егор Г., как китайский божок, он любезно кланялся каждому входящему, даже тем, чье имя не помнил и чье лицо смутно брезжило в его перегруженной памяти. Толстый адвокат Андрей М. стал худенький и тоже приветливо всем кивал. Анатолий Ч., наоборот, стал толстый.
В большом зале по соседству сдержанно гудели девичьи хоры. Из любопытства заглянув туда, откуда доносился этот притягательный девичий гомон, Випов возбудился: зал был полон прелестных дев в воздушных туалетах, под органзой которых просвечивали белые ноги и ослепительные руки. Зал был полон белых цветов. Пахло изумительными духами. На мраморном постаменте возвышался изысканный гроб, увитый бледно-оливковым шелком с шелковыми цветами. В гробу лежала она, Юлия, в белой фате, в платье цвета сливочного масла… Лежала как живая. Она было великолепно украшена, казалось, это была не усопшая девушка, а свадебный торт на пышном столе, ожидавшем пиршества.
Подошел церемонимейстер, поднес рюмку коньяку и тарталетку с черной икрой, сказал: «Извините, туда пока нельзя. Там-с репетиция». Жена куда-то сбегала и, вернувшись, зашептала, что, по ее сведениям, полученным из конфиденциальных источников, Юлия покончила с собой, отравилась из-за несчастной любви. Оказывается, девушку накануне свадьбы оставил выдающийся жених, и Юлия не снесла позора.
– Его фамилия была Л., – шумно лепетела жена. – Ты его должен помнить. Он приходил к нам с мистером Х.
Мистера Х. он припоминал, это был господин, проживавший в Нью-Йорке, но торговавший позолоченными унитазами в Москве. Унитазы пользовались в Москве большим успехом, и господин Х. процветал. Но Л., хоть голову отрежь, вспомнить не мог.
– Что ты плетешь? Из-за какого-то… как его? Дочка большого гордого чиновника повеситься не может, – сказал он жене.
– А она не повесилась. Она отравилась. И чем этот Л. хуже любого из вас? – философски спросила жена.
Випов почувствовал, что, не откладывая, следует разыскать мать Юлии и немедленно принести ей свои искренние соболезнования.
Но тут раздался первый звонок. Вернее это был нежный прерывистый колокольчик, возвещающий начало церемонии.
– Господа! Зомбарий Зомбарьевич! – церемонимейстер стукнул посохом о пол, и пламя свечей затрепетало.
Мужчины одернули фраки. Женщины поправили шляпки.
Сначала в дверь VIP-салона вошли два охранника с гофрированными проводами в ушах, они обшарили глазами салон и встали по обеим сторонам двери. Затем вошли еще десять охранников и растворились среди гостей. Потом деловито вошел Зомбарий Зомбарьевич в черном костюме и черном галстуке. Без жены. Он поздоровался за руку с Егором Г., Сергеем Я. и еще парой-тройкой мужчин, которые попались ему на глаза. Потом подошел к матери новопреставленной и что-то тихо ей сказал, наклонив голову и глядя исподлобья.
Церемонимейстер стукнул посохом о пол и произнес:
– Господа, прошу в ритуальный зал. Церемония прощания начинается.
Все VIPы гурьбой потянулись в зал, стараясь быть поближе к Зомбарию Замбарьевичу. Охранники их оттирали.
Зал был похож на сцену Большого театра во время третьего эпизода спектакля «Лебединое озеро», когда на балу во дворце по поводу совершеннолетия принца вот-вот должна появиться черная лебедь Одиллия. Тихо играла музыка Чайковского. У гроба, на сцене зала, сидела безутешная мать новопреставленной. Поскольку мать девушки была одна, то рядом с ней встал сам Зомбарий Зомбарьевич. В дальней кулисе сцены, задрапированной по фиолетовой занавеси черным крепом, стоял никем не узнанный принц. Он был растерян и потерян. Впрочем, этого принца никто не знал. Какой-то маленький мальчишка.
По обеим сторонам сцены в черных балетных пачках, через которые просвечивали белые ноги, стояли девушки в черных вуалях на прелестных головках, в руках они держали прелестные белые букеты цветов с траурными лентами.
За ними стоял мужской кордебалет. Юноши в черных фраках и белых фрачных рубашках, с черными букетами, опущенными вниз, стояли, держа ноги в третьей позиции.
Випов поймал себя на мысли, что ждет вступительной арии. И действительно, откуда-то сверху, будто с неба, раздался печальный женский голос, будто сам ангел смерти прилетел, чтобы сопроводить прелестную фею в лучший из миров.
– Сегодня – день нашей скорби, – сказал ангел. – Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь, путь, усыпанный розами, милую невинную девушку, ставшую символом красоты и примерного поведения…
– А где же поп? – спросил Випов свою жену, которая все всегда узнавала первая.
– Какой может быть поп, если новопреставленная покончила с собой?
– Сейчас церковь отменила эти строгости, – произнес декан, – недавно в Коврове в православной церкви отпели некрещеного еврея, коммуниста и сказали его жене, что теперь считается, что у нас одна единая церковь, иудо-христианская… – Випов вовремя замолчал, потому что на него косились стоявшие рядом охранники Зомбария Зомбарьевича. Охранников приходилось по одному человеку на каждого VIPa.
Юлия лежала как живая.
– Посмотрите на нее, – продолжал ангел смерти откуда-то с верхотуры. – Она хороша, как может быть хороша только невеста Господа нашего. На ней надето похоронное платье для невесты, тридцать восьмого размера, от фирмы EcSada , цвета чайной розы. Этот цвет утраты доминирует во всем убранстве. На девушке надеты трусики под цвет платья, и такой же бюстгальтер. Чулки и пояс, на котором держатся чулки, бледно-сиреневого цвета, с легкими блестками. Весь похоронный комплект, если его приобрести до 15 марта, обойдется со скидкой всего в четыре тысячи у.е., включая и туфли из оленьей кожи, мягко облегающие ножку.
Произнося этот текст, Федя зорко посматривал в зал и в целом оставался очень доволен, что все идет по плану.
– Я хочу купить этот комплект, – прошептала дочка господина Випова своей матери, – поедем сегодня, а то они все разберут, я знаю их. – Дочь кивнула головой в сторону кордебалета.
Ангел с театральных небес продолжал:
– Вся церемония прощания с невинной Юлией выполнена фирмой EcSada и разработана нашими дизайнерами для VIP-похорон второго разряда. Обратите внимание на гроб из дубового массива. Благородное дерево украшено позолоченными инкрустациями и цветным стеклом. Крышка гроба выполнена из прозрачного стекла, которое позволяет новопреставленной наблюдать всевидящим потусторонним оком за нами, оставшимися в этом бренном мире. Прозрачная сферическая крышка гроба – это самая модная новинка сезона. Полусфера выполнена из небьющегося органического стекла, по краям она отделана желтым металлом, хорошо сочетающимся по цвету с позолоченными ручками гроба.
– Мам, я хочу умереть в этом сезоне! – капризно прошипела дочка Випова и притопнула ножкой. – А то все разберут, и придется умирать как лохине.
– Ты полная дура или притворяешься? – сквозь зубы ответила жена.
– Ей все, а мне ничего? – со слезами в голосе спросила дочь.
– Что значит «ей все»? Ей больше ничего, она мертва.
– Много ты понимаешь… – загадочно произнесла дочь. – Ты, мам, в рекламе ничего не понимаешь. За эту рекламную акцию Юлия получит от фирмы EcSada тысяч двести пятьдесят, в еврах. И поедет на курорт со своим кретином.  Знаешь, сколько фирма уже заработала, продав всем нам свои похоронные туалеты? Минимум полмиллиона долларов за этот утренник.
Жена Випова стала в ужасе озираться, ища глазами мужа. Разыскав мужа, она беспомощно посмотрела на него, моля глазами выйти из зала. Но декан стоял как вкопанный. И жена поняла, что он спит. Она давно знала за ним эту способность – спать стоя в любой обстановке.
– Свинство все-таки, что они не предусмотрели для партера сидячие места, – сказал дочь.
– Пойдем сейчас же, выйдем! – ответила мать.
– Вот еще! Заплачено. Я хочу, чтобы меня все видели. Зря я, что ли, пришла на эту party? Кроме того, после похорон будут поминки. И там – мальчики. Ты знаешь, что знакомство на похоронах сулит долгую счастливую жизнь в браке?
Мать коротко сказала:
– Дура!
– Сама дура.
Ангел смерти замолчал. И в дело вступил Зомбарий Зомбарьевич. Он подошел к микрофону, постучал по нему. Откашлялся и сказал:
– Дорогие друзья! В этот скорбный день мы здесь все вместе, как одна большая семья, соединились, чтобы проводить в последний путь чудесную девушку, дочку великого человека…
Мать новопреставленной всхлипнула и поднесла к глазам очаровательный кружевной платочек цвета лимона, который гармонировал с ее черным туалетом, украшенным лимонного цвета жабо.
– Обратите внимание на флакончик для слез… – сказал голос Феди сверху, – флакончик для слез, украшенный драгоценными камнями, это новинка сезона, выполненная в древнерусской традиции. Флакончик для слез остается с вами, как дорогое воспоминание о событии. Для того чтобы флакончик для слез был полностью заполнен и мог быть закупорен на память особой сургучной печатью, необходимо подносить к глазам платочек, пропитанный специальным составом, усиливающим слезоотделение…
Зомбарий Зомбарьевич терпеливо ждал, когда ангел смерти замолчит…
– Смерть трагична и прекрасна в своей законченности, – сказал Зомбарий Зомбарьевич. – Ничто так не врезается в память, как годы детства, как любовь и как смерть. Эта девушка, едва перешагнув порог детства, столкнулась с трудностями жизни, она шла, преодолевая их, смело и прямо. Но судьба была к ней немилосердна, и вот мы видим ее трагический конец…
– Как чудесно он говорит, – сказал жена, обращаясь неизвестно к кому. Дочь ее уже куда-то продвинулась по залу. А муж спал, стоя, как солдат на боевом посту…
Зомбарий Зомбарьевич говорил траурную речь десять минут. Он говорил об ущербности молодости, о том, как она ранима, вспомнил и про то, каким чудесным пахучим цветком была эта девушка. И как мы все ее не уберегли от ранней смерти…
Когда Зомбарий Зомбарьевич произнес слова:
– Спи спокойно, дорогая наша девочка… – в этот момент над публикой поднялась стая черных шаров, они устремились к потолку, как траурные птицы.
– Это душа отправилась в последний полет, – прокомментировал ангел смерти, и по невидимому сигналу публика двинулась в банкетный зал, где уже были накрыты поминальные столы.
– А почему нас не везут в крематорий? – возмутился Випов. – Он уже проснулся, и незавершенность действия обеспокоила его.
– Сейчас это не принято, – зашептала жена. – Сейчас людей не огорчают. Что может быть интересного в морге или крематории?
У выхода из зала стояла строгая девушка и раздавала каждому рекламку с телефонами.
– Приходите и записывайтесь, – любезно предлагала она. – У нас весенние скидки до 1 апреля. Можете забронировать церемонию хотя бы на год вперед. Главное – проплатить до подорожания.
– А если я не умру через год? – спросил Випов.
– И не нужно. Вас могут проводить в последний путь, а умрете вы еще через десять лет. Но ведь вы не знаете, как сложатся ваши финансовые дела, возможно, через десять лет вы не сможете позволить себе такие красивые похороны. Ведь согласитесь, что это незабываемое действо?
– Так что, меня могут похоронить, а я буду еще ковылять по земле?
– Конечно! В этом-то и смысл! Это такое же разумное действо, как заранее оплатить свою свадьбу или квартиру. Это бронирование VIP-места на том свете.
Господину Випову аргументация менеджера показалась любопытной. Он взял рекламный листок из рук девушки и положил его в свой карман.
Жена и дочь медленно двигались к банкетному залу в строгой толпе. Випов на минуту оторвался и пошел искать туалет. Все двери были задрапированы черными тяжелыми шторами. Очередная дверь была им открыта, и неожиданное зрелище предстало перед его глазами: мать усопшей Юлии и какой-то коротко стриженный юноша били новопреставленную по щекам, прыскали на нее водой, бесполезно теребили. Зрелище удивило Григория Григорьевича. Он пробормотал «запоздалая истерика…» и хотел срочно покинуть эту комнату, чтобы продолжить поиски туалета, как увидел: два служителя, облаченные в черные ливрейные формы, катят траурный лафет, чтобы переставить на него гроб с новопреставленной.
Випов отпрянул. Из дверей донеслось истошное женское: «Не-еееет!!!» «Вы с ума сошли!» и мужское: «Оставьте ее!»
Трагедия продолжалась.
Випов нашел-таки заветную дверь в туалет. Он зашел туда потрясенный, едва не обмочившись раньше времени. Достигнув заветной кабинки, он спешно спустил брюки…
Что-то подозрительное было в той сцене, которую он случайно подглядел. Что-то не то.
Выходя из кабинки, Випов столкнулся с Зомбарием Зомбарьевичем.
– Здрасте… – шаркнул ножкой Григорий Григорьевич, – мы с вами встречались в Госдуме…
– Доброго здоровьичка, – любезно ответил Зомбарий Зомбарьевич, – как дети?
– Да вот, давление барахлит. А у вас?
– У меня не барахлит. Я спортсмен.
– Да-да, это все знают.
– Правда? – приятно удивился Зомбарий Зомбарьевич.
Он подошел к зеркалу и стал смывать грим с лица. Вскоре лицо его преобразилось. Стало молодое и розовое. В левом ухе у него заблестела серьга.
– На банкет не могу остаться, – деликатно сказал он. – Дела ждут.
– Да, конечно, – подтвердил совсем сбитый с толку Випов.

* * *

– Оставьте ее, – распорядился Рома, обращаясь к служителям Танатоса. – Мы сами с ней разберемся. Ну, перебрала снотворного. Пусть отоспится.
Служители ушли, получив чаевые.
Юлина мать стояла как мокрая курица, ничего не соображая.
– Надо отвезти ее домой. Сейчас я подгоню машину, а вы здесь покараульте, чтобы ничего не украли. Украшения там или платье…
Мать Юлии послушно кивала головой. Она невыносимо устала. При мысли, что ей предстоит еще рекламный чес по провинции с этим гробом, она впадала в тихую панику. Но дочь была неумолима. Она решилась на этот спектакль, а фирма EcSada  предлагала большие деньги за танатологическое представление во время гастрольного тура. Сборы обещали быть большими. Слава, известность. Поди разбери эту молодежь, какими путями они карабкаются наверх. Какими-то козьими тропами. Когда матери позвонили в Париж и сказали, что надо прибыть на похороны дочери, ее парализовало на двое суток. Еле откачали. Ну, можно ли так шутить?
Подскочил Рома. Легко вынул Юлию из гроба, как соломенную куклу, и на руках понес на улицу. Мать семенила вслед, еле успевая за его широким шагом.
«Не такой плохой парень оказался. Зря мы его тогда так отшвырнули. Крепкий и деловой, как санитар в сумасшедшем доме. А главное, он понимает Юлию и может вовремя ей треснуть по голове. Девочке так не хватает отца», – примерно такие мысли скакали в голове матери.
…Дома Роман поступил очень просто: он вызвал «скорую». Пульс Юлии был замедленный, нитевидный. Сама она была холодная. Нажралась барбитуратов. Может помереть. Остановится дыхание, и все. Это же надо, до какой степени она, оказывается, сумасшедшая! Он даже не представлял всю глубину ее безумия. Ее надо все время контролировать, как ребенка. Да… а он-то на эту идиотку обиделся, решил послать ее к чертовой матери, как взрослую. Хрен ее пошлешь. Она опять накушается барбитуратов и оставит записочку, мол, в моей смерти прошу винить Рому К.
…Приехал фельдшер, а с ним двое дюжих санитаров. Спросили, что самоубийца употребляла. Рома не знал. Он узнал обо всем в последний момент. Юлия сама ему позвонила и сказала, чтобы он приходил во Дворец профсоюзов – ее хоронить. Он подумал, что шутка нехороша, но, несмотря на злость, все-таки решил приехать. И вот, оказывается, не зря.
Фельдшер стал промывать Юлии желудок, пропуская воду туда-сюда через зонд, который он вставил в нос и рот.
Несколько раз Юлия вздрагивала, потом зашевелилась, принялась чихать, икать и кашлять.
– Хо-ро-шо… – сказал фельдшер. – Оживает. Сейчас поставим капельницу. Мамаша, нет ли у вас кофе, а то с самого утра…
– Сейчас, сейчас… – засуетилась мать Джулии, срываясь с места на кухню. – Ромочка, а тебе кофею?
Поставили капельницу. Через час Юля открыла глаза, обвела мутным взором домашних, увидела Рому, судорожно схватила его за руку, прижалась щекой.
– Ты меня больше не оставишь?
Мать плакала, сидя в углу дивана, периодически бросая на Рому умоляющие взоры.
– Юлечка, все тут, все с тобой. Завтра папа прилетит… – лепетала она.
– Слетелись… черные вороны… – сказала Юля. И ее вырвало.

3. Когда дым рассеялся

«Когда дым рассеялся, стало ясно, где была заложена взрывчатка».

Через неделю над побережьем подул сильный ветер, и черный смог, традиционно висевший над объектом ЧТ, рассеялся. Ясное морозное утро, чистое небо и яркое солнце прояснили картину мира. В то утро сбылись самые плохие предсказания: китайские банки обрушили американский доллар. Разговоры об этом шли уже долгие годы, но весь финансовый мир считал, что Китай не решится на такую пакость. За годы финансовой стратегии «движение вовне» Китай вложил семьсот миллиардов долларов в американские ценные бумаги, защитив доллар и обеспечив свое присутствие на рынке США. А потом у них что-то переклинило в мозгу, поменялась стратегия, и китайцы тайно решили все грохнуть и начать с белого листа мировую историю.
Мировые валютные биржи закрылись, не в силах переварить количество зеленой американской бумаги, которую выбросили на финансовые рынки китайцы. В мире началась паника.
Послушав с утра радио, Рома понял самое смешное: искать взрывчатку в Чайна-тауне больше не требуется! Все уже взорвалось. Мужик с чемоданчиком, который был на диске, что дала Юля, наверное, виртуально минировал здание Банка Гонконга. Содержание диска так и не было разгадано. Разгадчики пошли неправильным путем.
То, что было заложено в Банке Гонконга, взорвалось, не повредив бетонной оболочки. Жаль, что деды да и сам Рома так буквально восприняли сведения о заложенной взрывчатке. Надо было не с собаками бегать, а думать головой.
Место доллара на мировых биржах занял юань.
В это недоброе утро Роме позвонила мать и сказала, что час назад внезапно скончался отец Ромы.
– Как это случилось, ма?
– Сама не понимаю. Он проснулся рано. Побрился. Послушал радио. Услышал что-то. Сказал «еб». Потом схватился за сердце, сел на свой диван и умер. Ничем не болел. Никогда не ходил к доктору.
Рома снял с себя невесомую ногу Юлии.
– Куда ты? – немедленно спросила она.
– К родителям. Мой отец умер.
– Я с тобой.
– Не вздумай. Тебя и так еле откачали.
Менее чем через пять минут он оказался у родительского дома.
Мать сидела на кухне, обхватив голову руками. Надо было сесть с нею рядом и много часов слушать ее рассказы о детстве, о юности, о службе в Средней Азии, о чурках, которые срали в сено, а потом коровы болели глистами… Рома понимал, что слушать это неизбежно. Иначе ей будет очень плохо. Жизнь прошла и кончилась. Рома налил матери водки и сказал: «Пей!» Потом вызвал врача и агента.
Агент приехал быстро. Составил договор. Увидев, что у Ромы рубли – обрадовался:
– Сегодня ваш заказ уже пятый. Все внезапные смерти. И все норовят расплатиться долларами. А их не принимают в обменниках.
Когда отца увезли, мать стянула с его дивана постельное белье и подняла крышку. Рома увидел, что весь диван набит пачками долларов.
– Откуда у тебя керенки в таком количестве? – спросил Рома.
Мать потупилась:
– Это твоего отца. Прохор Ильич семь лет с дивана не вставал, стерег деньги.
– Ма-а-ма! Какие семь лет!!! Мы всегда были бедные. Еле сводили концы с концами. Папа грузил вагоны, а я после школы мыл стекла у машин. Ма-ама!!! У нас Аннушка не ходит, потому что не было денег на ее лечение. Если бы были деньги, сестру можно было бы вылечить за границей. Диагноз ей правильный поставить. Можно было…
Рома охрип.
– Ромочка! Папа боялся, что узнают про деньги. Он не вставал с дивана. Все время ждал, что его придут арестовывать.
– Откуда деньги, мам? Вернее так: откуда бывшие деньги? Сегодня это просто бумага.
– Ромочка, ты только никому не говори. Папа давно продал партию оружия. Он хотел эти деньги тебе отдать, когда подрастешь, станешь мудрым. Он тебе записку оставил, Ромочка. На всякий случай, сейчас ее найду.
Мать побежала в другую комнату. Стала шумно открывать ящики полированной «хельги», которую родители купили еще до Роминого рождения.
Наконец мать пришла и положила перед сыном тетрадный листочек. На нем почерком отца была выведена дата 12 октября 1997 года и лаконичный текст: «Рома, не просри деньги».
– Это все, мам? Все его завещание? А про родину, мама, он мне ничего не написал, отправляя в военное училище на край земли русской?
– Ромочка, он хотел как лучше. Он считал, что ты узнаешь жизнь, тебя там плохому не научат. А когда вернешься, поумнеешь и денежками распорядишься…
Аннушка в углу тихо плакала.
– Еще, Рома, папа тебе хотел сказать, чтобы ты сестру не оставлял бы в несчастии. Это теперь твой долг.
– Мой? Долг? А у вас какие-нибудь долги перед нами были? Нет, даже не перед нами, а перед собой? Ну, ладно, мам, он идиот, но ты-то, ты же женщина, ты должна была чувствовать, что так нельзя было жить. Чем же он тебя так задавил? Теперь-то я понимаю, почему он меня отправил в Задурийск, он просто боялся, что я случайно залезу в диван и найду это бабло. Так ведь?
Мать молчала.
– Будьте вы прокляты! – сказал Рома. – Хуже вас нет.
– Ромочка! Не сердись, возьми денежки. Может, где-нибудь поменяешь.
– Не возьму, мам. Они грязные. И никому не нужные. Боюсь их брать. Зараза к пальцам пристанет.
– Ромочка, ты не прав. Эти деньги Аннушка уже собой оплатила, ножками своими неходячими…
– Мама, еще слово, и я за себя не ручаюсь.
Рома выскочил из дома в бешенстве. В машине достал пачку сигарет, к которым обычно даже не прикасался, и закурил. В мозгу стучало только одно: напиться и забыться. Жить не хотелось. Вот такая была история, которой не поделишься ни с кем. Если бы ее можно было выложить в словах, стало бы легче, но от безумия услышанного только тупая боль отдавала в виски. Это и была та самая глобальная философия старшего поколения, которую оно всемерно скрывало от молодежи, как великую тайну бытия, этой тайной предыдущее поколение приминало последующее, заставляя идти тем же путем, не сворачивая с колеи. «Твой долг!» Эк вы меня долгами-то нагрузили своими, чтобы не дай Бог не взлетел, чтобы полз по грязи, головы не поднимая, как вы сами и те, кто были перед вами, и все, все, все… по Библии.
Через день отпустило. Да хрен бы с вами. Не было денег и вовсе не стало. Умные люди говорят, так было много раз.
«Протестировали меня на критическом режиме, – сказал себе Роман. – Система показала свою жизнеспособность».
Заехал к Юлии. Поел на кухне борща, который сварила мать Юлии. Хорошо, что не фондю.
– Поеду. Отца хоронить. Женщины там одни. Мать и сестра.
– Может, мы с тобой, а, Рома? – Мать Юлии уже была одета в черное и выглядела совершенно по-человечески. Тетка как тетка.
– Можно. Одевайтесь. Жду вас в машине.
У подъезда Роминого дома уже толпились любопытные соседи. Едва Роман появился со своими женщинами, по соседской толпе пробежал легкий ропот, видимо, узнали и Юлию, и ее мать. Все сделали умильные лица. Бабки вытирали слезы. Роман слышал, как они говорили: «Вот, все ж таки и они люди. Понимают. Смерть, она каждого достанет».
На кухне уже пекли блины и готовили салаты. Посмотрев на бледную Юлию, Рома сказал, может, останешься тут, поможешь готовить, ну чего тебе на кладбище делать?
– Нет, я поеду.
– Декабристка?
– Угу.
…Похоронили быстро. Поп прогундосил дежурное. Отцовские сослуживцы сказали добрые слова о покойнике. Был он честным. Слуга царю. Отец солдатам. Воспитал хорошего сына. Долг родине отдал.
Постреляли вверх холостыми.
– Что делать дальше будешь? – спросил Романа бывший отцовский начальник, который и посоветовал когда-то отцу отправить Романа в Задурийск. Наверное, и тут собирался что-нибудь толковое посоветовать.
– Учиться буду. На санитара. А то сумасшедших вокруг очень много.
После смерти отца мать лицом просветлела. На следующий же день сняла с себя черное и оделась в голубое платье.
В кухне Роман вдруг обнаружил посудомоечную машину марки Zanussi.
– Оказывается, я был неправ, вы тут шиковали.
– Она не работает, Ромочка. Сломалась сразу, как купили. Папа ее раскрутил, а оттуда вывалилась деталька, на которой было написано «Привет от Реваза». Армяне, значит, какие-то нагадили.
Рома почти засмеялся. Но вспомнил, что траур. Подавил иронию.
Спустился вниз в почтовый ящик. Наверняка там пришли соболезнования. В ящике болталось одно письмо. Оно было из Задурийска. Сначала Роман подумал, что это судебная повестка. Но вгляделся: штампа нет, почтовый адрес невразумительный.
Вскрыл, не отходя от ящика. Письмо было от Петра Старцева.

«Здорово, Роман. Доброго дня! 
Надеюсь, ты меня еще не забыл. Хотя ждал, что после освобождения ты заедешь к нам – тебя ждали. Ждем и теперь. Сценарий таков. Наше училище расформировали. В Задурийске теперь СЭЗ (свободная экономическая зона). Китайцы достроили мост через речку Задурийку, и целыми сутками по мосту идут кули с товаром, едет их техника, днем – гражданская, ночью – военная, слегка закамуфлированная под гражданскую. 
Когда распродавали военное имущество училища, я купил все танки. Обещал по закону снять башни. Но пока не снял. Все наши остались со мной. Нас много. Но их в разы больше. Будешь смеяться – с нами Шаман. Тихомирова выпустили из тюрьмы. Не хватает только тебя, Рома. Приезжай. Вопрос стоит просто: кто будет здесь рабами, мы или они. 
P.S. Мой отец ушел дальше в тайгу, увел с собой весь наличный состав хутора. Воевать не захотел. Но когда встречает в тайге браконьера – стреляет. На поражение. 
Сестра Ксения, которая умолила отца выкупить тебя из тюрьмы, выходит замуж. Отец нашел ей жениха. Таковы были условия ее контракта с отцом: она ему пригрозила, что повесится, если он тебя не выкупит. Это был бы грех. 
Петр Старцев». 

4. Ветер с востока

«Они шли и шли через мост сплошным потоком. В какой-то момент стало страшно. Черная масса двигалась, шевелилась, гудела, и мост под ней дрожал».

На военном аэродроме, где в сторонке, на гостевой стоянке, стоял на хранении самолет Юлии, готовили к вылету грузовой борт с военными. Роман примчался вовремя. Наводку на борт дал генерал Шеф.
Деды благословили Рому, даже перекрестили в дорогу. Снабдили запиской к местной военной братве. Сказали: «Найдешь капитана. Василием кличут». С собой у Романа был рюкзак с личными вещами и огромная клетчатая сумка, с какими бороздят необъятные и темные просторы метро челноки. Предъявив военным в полевой форме записку от дедов и увесистую пачку «зеленых», Роман получил «добро»: «Загружайся!»
Роман искоса смотрел, что загружали в самолет, стараясь не выказывать свинского любопытства. Последними в самолет влезли молодые батюшки в длинных черных рясах. Было их человек пятьдесят.
– Кто это? – спросил Роман капитана, который руководил отправкой.
– Православные миссионеры.
– Впервые о таких слышу.
– Это первый выпуск.
У миссионеров на груди под рясами отчетливо выделялся знакомый до боли силуэт «калашникова».
– А чей-то у них на груди кресты такие крупные? – спросил Роман, кивнув на батюшек.
– Новая модификация.
Роман сдерживал приятное бурление в крови.
– Примерно через час взлетаем, – сказал капитан. – Заканчиваем погрузку.
– А можем мы загрузить один самолетик? Место еще есть?
– Какой?
– Вон тот, дамский. Серебристо-зеленый.
– Можем. Только зачем он тебе? Разрешение от хозяина есть?
– От хозяйки. И ключи.
– Жену хочешь привезти? Не вздумай – подстрелят. Короче, грузим. С тебя еще причитается «капусты».
Пока летели – выпивали, закусывая салом и китайской куриной тушонкой. Батюшки перед каждой новой порцией водки истово крестились.
Под вечер сели на одном из военных аэродромов дальней авиации в ста километрах от Благовещенска. До Задурийска надо было добираться местными средствами.
– Слышишь, Рома, – сказал капитан Вася, – если заплатишь нашим ребятам, они перегонят по воздуху твой jet и тебя вместе с ним прямо в Задурийск. Иначе ты пропадешь. В буквально смысле. Тут разбойные банды китайцев бродят. Убьют и сделают на зиму солонину.
– Все так плохо?
– Не то слово. Свободная экономическая зона – это беспредел. Они решают за счет наших территорий свою проблему безработицы. Китайская мафия всюду. Торгуют людьми – люди у них дешевка, сигареты стоят дороже. Ты скоро увидишь сам. Когда подлетать будешь к Задурийску – с высоты хорошо видно сплошной поток людей и техники, который переправляется через мост. Уж на что я человек закаленный, и то мурашки каждый раз по телу. Основные потоки желтого мяса, организуемые мафиозными структурами, направлены к нам на Дальний Восток. Наше государство ушло с Дальнего Востока, полный отказ от государственного регулирования экономики, кроме китайцев сюда никто не вкладывает деньги. Россия проиграла Китаю в состязании за привлечение капиталов на Дальнем Востоке. Никто ничего не выпускает. Только грабят. Мы – сырьевой придаток желтой расы. В нашей тайге тысячами ползают желтые, собирая женьшень и все остальное, что занесено в Красную книгу России. Десятки тонн кедровых орехов, которые перерабатываются в Китае на масло. Контрабандным путем вывозятся трепанг, женьшень, шкура тигров, медвежья желчь. Подпольный рынок таких природных ресурсов, как лягушки и черепахи. Китайцы становятся практически полновластными хозяевами миграционных путей ценных пород рыб – кеты, калуги, осетровых нерестилищ. И если вначале китайцы добывали живой товар сами, то сейчас на них работает местное население, русские, правда, русские тут тоже косоглазые, – китайские ОПГ нанимают их для обработки арендуемых сельхозугодий. Короче, китайские «мигранты», вместо того чтобы восполнять наши трудовые ресурсы, как тут мечтали некоторые романтичные политики, нещадно эксплуатируют российское население. Мафия никогда не становится трудовым ресурсом.
– Ладно, понял, – сказал Роман. – Понял. Ночуем здесь, утром летим?
Вечером в летной гостинице опять пили. Обстановка прифронтового города приятно щекотала нервы.
– Нравится? – спросил Василий.
– Да. Дома у меня было чувство, будто в жилах болотная жижа. А тут ощущаю прилив сил.
– Беспредел всегда волнует. Голову не теряй. Ты слишком молодой, таким башку быстро сносит. А то до тридцати не доживешь.
– А что в тридцать?
– Будет капитал. Миллионов под сто юаней. Будет жена. Дети. Станешь капиталистом. Купишь пятизвездную гостиницу на берегу Желтого моря. Заведешь китаянку для массажа. Не всю-таки жизнь в бандитах служить.
Утром летчик загрузил в jet Ромины пожитки, клетчатую сумку с баксами и рюкзак. Самолетик заправили, погоняли двигатель, проверили, все ли цело, и, перекрестясь, взлетели.
Действительно, на подлете к Задурийску пилот показал пальцем вниз: тот мост через речку Задурийку, который стоял недостроенным все годы, что Роман был курсантом, китайцы достроили, и по нему в обоих направлениях сплошным потоком шла техника, люди с тележками и просто пешком. Мост был ненадежный для такого грузового потока, это Роман видел.
Когда приземлились, Роман первым делом увидел Челюсть.
– Третий день встречаю, – сказал Челюсть, когда обнялись.
– Знатно. Челюсть на крыше – мир на земле, – вспомнил Роман, и оба они заржали.
– Твой jet? – спросил Челюсть.
– Девчонка одна подарила. На память. Покатаемся.
– Ну, поехали к Петру.
На хутор к Петру Рома попал опять же к вечеру. Затопили баню. Хутор был военным лагерем. На большом поле стояли танки, БМП. На небольшом взлетном поле – пара вертолетов. Маленький бандитский лагерь.
– Ну, здравствуй, брат, спасибо, что откликнулся, – сказал Петр, обнимая Рому.
– Не откликнешься у тебя. Эх, зачем ты меня, Петька, из тюрьмы выкупил? Сидел бы я сейчас спокойно в лагере, отдыхал бы… А теперь я тебе на всю жизнь обязан.
– Не мне, а Ксении. Она за тебя свою жизнь заложила.
– Так может, мне на ней жениться?
– С ума сошел? Кому такой муж нужен, как ты? Муж должен быть крестьянин. Солидный человек. Даже не пытайся морочить ей голову – убью. В общем, Рома, дело такое. Вот план операции. Шаман – руководит. Вы с Тихомировым должны заложить взрывчатку в опоры моста. Так, чтобы чуток подорвала. Мост непрочный, китайцы строили. Он рухнет, не выдержит. Когда рухнет, – все окажутся в ловушке. Проведем селекцию – кого оставить на воле, кого – в резервацию. Когда разберемся с территорией, распределим бизнеса, установим жесткий военный режим, тогда возведем новый мост. На ночь будем его перекрывать. И наши танки, Рома, пойдут по нему в обратную сторону.

5. Послесловие

В Городе Дворцов снова наступала весна. Как всегда, промозглая и сырая.
Сципион трудолюбиво налаживал в Чайна-тауне привычный бизнес. Завозил рабсилу черт знает откуда, метил ее, держал в повиновении. Разве что бизнес на человеческих органах возобновлять побрезговал.
В Чайна-тауне Сципион был безраздельный хозяин. Юлия никогда не говорила Сципиону про найденные в картине сертификаты, указывающие на то, что ее семья является собственницей земли, на которой стоит Чайна-таун.
В финале операции Сципиона по взятию ЧТ был предусмотрен триумфальный приезд Юлиного отца из Парижа. Сценарий его торжественной встречи в аэропорту Чайна-тауна уже создавался пиарщиками Агентства. Торжественно и со слезами лучшие люди Города Дворцов встречали на аэродроме Чайна-тауна отца русской демократии. Приезд его должен был ознаменовать новый виток демократии. Из пригорода должны были привезти Юлиана Семеновича и его жену Витолину. Плач демократов от счастья и восстановление памятника отцу Юлии должны были завершать церемонию.
Отец должен был снова стать мэром, только уже не Города Дворцов, а Чайна-тауна.
Юлиной матери очень не нравился новый Юлин друг Федя. Несколько раз мать пыталась поговорить с Юлией на эту тему. Она набирала в грудь воздуха, делала серьезное лицо и натыкалась на холодный взгляд Юлиных глаз.
– Послушай, Юля, – однажды сказала мать. – В жизни женщины настоящий мужик попадается только раз. Зачем ты отпустила от себя Романа?
– Заткнись, – коротко остановила Юлия. – Он сам сбежал. Мне под колеса бросаться?
– Собирай свои манатки и хоть тушкой, хоть чучелом лети за ним, – сказала мать. – Я за твоим отцом пласталась, несмотря ни на что. Так надо.
– И не подумаю! – сказал Юля.
– Дура, – сказала мать.

Однажды Юлия изловила в коридоре телевидения психолога Свету, которая явно избегала встречаться с Юлией лоб в лоб, и прямо ее спросила, что же было во второй чаше, по которой Света отказалась гадать.
Света сказала, глядя в сторону:
– Да я уже не помню, сколько же лет прошло!
Тогда Юлия достала чашку из своей изящной фирменной сумочки и протянула Свете:
– Гадай!
Света мельком взглянула в содержимое чашки и произнесла:
– Здесь видно, что ты никогда не была и не будешь стриптизершей, что любовь свою ты снова упустишь и что главным в жизни для тебя всегда будут деньги.
Юлия в гневе бросила чашку на кафельный пол. Осколки этой чашки с засохшими следами кофе чертыхаясь собирала покорная уборщица.
Китаянка Ли открыла сеть массажных салонов и стала уважаемой дамой. У нее богатая и знатная клиентура. Ее муж Дун Дешин после назначения отца Юлии мэром ЧТ стал работать у него советником.
Сципион хворает, он считает, что Ливеншталь его отравил.
А недавно дошли сведения, что где-то в Европе на соревнованиях инвалидов по картингу победил русский бизнесмен господин Ливеншталь…

Москва—Пекин—Шанхай—Благовещенск Май – сентябрь 2007 года

Продолжение следует